Ева Райт - рассказы

ДОМ



​

Когда-то в моем доме было светло и комфортно. Радость узнаваний, встреч и прощаний – все нанизывалось на единую нить подвижной, полной очарования новизны жизни. Но с некоторых пор блестящие бусины событий стали тускнеть, и многие из них, будучи по своей природе уникальными, стали казаться скучным повторением найденных ранее.

Незаметно в дом начали проникать неприятные личности, намекающие на свое тесное родство со мной. Появляясь внезапно, они оставались рядом до тех пор, пока энергия их страстных желаний не исчерпывала себя. Но даже после того, как они покидали меня, воспоминания о нерадостных встречах вязали на нити жизни узлы, препятствующие простому собиранию жизненного опыта.

Новый узел​

Он взял с полки чашку и поставил передо мной. Чашка была пустой. Я не знал, кто он; не знал, почему в чашке ничего не было. Я задал ему вопрос, но он ничего не ответил. Он смотрел куда-то мимо меня и, казалось, вообще отрицал мое существование.

Включив новости, я уселся на диван перед телевизором. Неизвестный сел рядом. В руках он держал пакетик с орешками. Глядя пустым взглядом на экран, он доставал лакомство из хрустящей упаковки и не спеша отправлял его в рот. Сладковатый запах орехов разбудил мой аппетит, и я подвинулся ближе, чтобы разделить с ним вечерний перекус. Однако незнакомец продолжал игнорировать меня: не проронив ни слова, он решительно отвел мою руку от пакета.

– Вот же… – в возмущенном уме мелькнул огонь раздражения и тут же погас: появление дамочки «не попадайся мне под горячую руку», не раз гостившей в моем доме, могло еще больше испортить этот вечер.

По телевизору показывали репортаж с места боевых действий. Снова стреляли, снова кто-то пострадал… Я вдруг поймал себя на мысли, что меня это почему-то мало волнует. Неужели я стал таким же холодным, как мой неслучайный гость? Неужели вынужденное пребывание в одной и той же обстановке без возможности что-либо изменить действовало так отупляюще?

Персиковый сад​

Окна моего дома выходили в персиковый сад. Взгляд, устремленный в заоконье, бегло скользил по коротким стволам и тонким веткам, останавливаясь на зеленых кронах. Присматриваясь к изогнутым узким листьям, я надеялся приметить значимые перемены: будь то появление росы, шевеление листьев в ветренную погоду или новые, осенние, краски. Но увы, сад за окном был так же неизменен, как и обстановка моего дома.

Стоило однажды разбить любимую чашку с голубым оленем, как наутро она оказывалась целой и стояла на своем месте. Опрокинутая мебель, изорванная одежда… – все восстанавливалось в прежнем виде, едва наступал новый день. Какие еще нужны были доказательства того, что мое окружение, которое я не в силах был изменить, закреплено управляющей силой для воплощения некоего плана, смысл которого был далеко не ясен.

Опыт молитвы​

После свидания с Равнодушным, чье упорное нежелание сочувствовать весь вечер дышало на меня зимним холодом, наутро мне остро захотелось услышать теплые слова ободрения – совсем как тогда, когда в моем доме побывала Матушка. Задушевная беседа с ней прогнала тоску, наполнила сердце горячим желанием освободиться от оков самости. Вне сомнений, эта удивительная встреча состоялась сразу после того, как впервые в жизни я прочитал молитву. Быть может, поэтому дальнейшие мои попытки обращения к светлой сущности жизни нередко отягощались ожиданием видимых воздаяний. Следствия бывали самыми разными. Из них самым приятным было появление белого голубя. Птица летала по дому, билась в окна, желая вылететь наружу, и затихала лишь тогда, когда я снова принимался читать молитву.

Пытаясь преобороть свою привязанность к результатам, я старался обращаться к воображаемому идеалу – Богу с чувством наиболее искренним. «Отче наш, Иже еси на небесех! Да святится имя Твое…» И все же, наполняя пространство словами молитвы, я нет-нет да и бросал беглые взгляды по сторонам: не появится ли поблизости живая душа. Однако никто не приходил, и жалость к себе стала затуманивать мое внутреннее небо. Если так пойдет дальше, скоро здесь появится Рёва – несносный орущий ребенок, утишить которого можно было совсем ненадолго – конфетами или мороженым. Стоило поскорее успокоиться, и по привычке я поспешил к холодильнику, с некоторых пор удивительным образом исполнявшему любые мои гастрономические прихоти.

Едва дверца холодильного шкафа приоткрылась, высветлив яркую упаковку клубничного десерта, откуда-то сзади донеслось жалобное мяуканье. Я обернулся. В метре от меня на полу лежала горка грязно-белой шерсти и замирающим голосом подавала сигнал о помощи.

– Господи, какой же ты грязный и… фу-у… весь воняешь. Тебя нужно сначала вымыть…

Пока я оценивал ситуацию, существо смотрело на меня больными, голодными глазами, и этот страдающий взгляд ломал все мои поведенческие стереотипы – я поспешил напоить и накормить бедолагу. Из-за того, что во рту у него было мало зубов, кот пережевывал корм очень медленно. «Ешь, ешь…», – подбадривал я. – «Как только справишься, я тебя сразу же выкупаю». Как будто догадавшись о моих намерениях, кот оторвал голову от миски и снова пристально поглядел на меня. «Не о том ты печешься, человече», – читалось в его взгляде.

– Ну уж, извини, к ветеринару я отнести тебя не смогу, мне отсюда не выйти. Может, волшебник-холодильник выдаст нам какое-нибудь кошачье снадобье?

Но холодильник явно не был настроен на то, чтобы отвечать на неопределенные запросы. В ответ на мою просьбу о «лекарстве для кошек» он показал свое чистое, пустое нутро. «И снова пустота… Мир не хочет давать мне то, о чем я прошу…»

Из задумчивости меня вывело кошачье мяуканье. В нем как будто бы звучало слёзное: «Погладь меня…» «Хуже не придумаешь: прикасаться к такой грязи!» – взбунтовалась присущая мне брезгливость. – «Не слышу, ничего не слышу!» Но кот продолжал слабо мяукать, тревожа мой внутренний слух все той же просьбой.

– Ладно, я поглажу тебя, – я подошел к коту и, словно заключая с ним сделку, сказал:

– Может, ты подскажешь, как мне все-таки выбраться отсюда.

– Погладь меня… – снова жалобно попросил кот.

– Ну вот, заладил, – сказал я, усаживаясь возле него на пол. – Хоть ты и вонючка, придется погладить тебя, чтобы ты, наконец, угомонился.

Дотронувшись до комковатой, грязной шерсти, я отвернул голову в сторону, не в силах вынести тошнотворный запах, который она издавала. Машинально водя рукой, я думал о том, что есть во мне что-то хорошее, о том, что я способен к сочувствию…

Из-за неудобной позы в теле вскоре появились признаки онемения. Поднимаясь на ноги, я с удовлетворением отметил, что кот должно быть уснул – он лежал, умиротворенно положив голову на лапы. Но что-то в его позе меня все же насторожило.

– Ты помер что ли?.. Ты, в самом деле, мертвый! – вдруг догадался я.

Слезы подступили к глазам: было жаль бедное животное и себя тоже было жалко – по всем параметрам выходило так, что положение мое становится все более безвыходным, а сам я в своих глазах – еще более ничтожным. И я заплакал, позабыв о своих опасениях вызвать Рёву или нарваться на Обжору, который, страстно утешаясь, мог часами не отходить от холодильника.

Отмывая руки, постоянно принюхивался: отвратительный запах не уходил. «За что мне это!» – ударил я, в конце концов, по рычагу смесителя. Резко повернувшись, я наткнулся на табуретку и вместе с ней полетел на пол. Падая, вдруг почуял, что досаждавший мне запах ушел, а в воздухе разлит легкий цветочный аромат.

Дзинь! – тонкий звон заставил меня насторожиться: быть может, мой дом посетил некто особенный... Большинство своих гостей я уже давно встречал без удивления или страха, однако появление этого вызвало во мне целый фонтан эмоций. Замерев от восторга, я смотрел на стоявшего посреди гостиной... ангела – в ореоле серебристой ауры, с сияющими крыльями. Он показал пальцем на мертвого кота, и безжизненное грязное тело сразу ожило, шерсть очистилась и заблестела и, поднявшись на все четыре лапы, кот подбежал к своему благодетелю и стал ласково тереться о его ногу.

Ангел смотрел на меня с состраданием, как будто не кот, а я был сейчас мертв. И я вдруг понял, что упустил свой шанс.

– Но я всего лишь человек... Я не ангел и даже не ветеринар, что я мог сделать? – пытался оправдаться я.

Но ответ ангела, в силу того ли что безмолвная речь его собратьев непонятна людям или же потому, что люди не в состоянии услышать ее, остался для меня загадкой. Позже я пришел к выводу, что поддержать жизнь в умирающем теле я никак бы не мог. От меня требовалось лишь ободрить уходящую душу – доброй мыслью или простым сочувствием. Подарить благое напутствие душе, переходящей в мир иной, – один из знаков сострадания, которые я до сих пор искал в себе с особым вниманием.

Эта мысль пришла мне на ум, когда я сидел на подоконнике и, не особо приглядываясь, смотрел на привычную картину за окном. Сад был как будто все тем же, но мое стремление проникнуться состраданием, похоже, в нем что-то неуловимо изменило. Словно художник, копируя картину, добавил какой-то особенный штрих. Этим незначительным штрихом оказались крошечные зеленые плоды, обильно усеявшие каждое дерево… С тех самых пор, едва открыв глаза или, сделав, какое-нибудь доброе, по моему разумению, дело, я бежал смотреть: подросли ли миниатюрные завязи на персиках. Однако крохотные плоды долго не изменялись в размерах.

Помощник​

Однажды я понял, что пассивное ожидание не может дать стойкого улучшения внутреннего мира человека, – ни ожидания, ни мечтания, ни какое-либо иное действие, в которое не вложена благая сила, не являются рычагом, освобождающим от заточения в мире зримой материи и преобразующим духовную природу. И тогда я решил постараться: все то хорошее, на что я только был способен, я взялся выполнять с большим усердием и самоотдачей. И как только я сам с собой об этом договорился, в моем доме появился Помощник. Нельзя сказать, чтобы это было какое-то определенное лицо, но каждый, кто с этих пор неожиданно приходил в дом, помогал проявляться разным сторонам моей личности, побуждая избавляться от слабостей и концентрироваться на расширении сознания.

Однажды меня разбудил громкий стук. Полуодетый я выбежал в гостиную и пораженный увиденным застыл на месте. Посреди комнаты танцевал красивый арабский жеребец, управляемый ловким наездником. Возмущению моему не было предела.

– Эй ты! – обращалась к всаднику дамочка «не попадайся мне под горячую руку». – Ты в своем уме?!

Всадник, смеясь глазами, бодро парировал:

– Разве не весело? Ты только посмотри, какого красавца я привел, как замечательно он танцует!

Конь, и правда, умело перебирал ногами и подскакивал на месте, оставляя после каждого удара копытами вмятины в полу. Не в силах пережить всей этой чертовщины, разъяренная женщина начала швырять в наездника всем, что попадалось ей под руку. Молодой человек, смеясь, виртуозно уворачивался от летящей в него домашней утвари, не оставляя попыток своими безрассудными выходками вызвать веселье.

– Мадам, вам не кажется, что не он, а это мы с вами дураки? – обратился я к дамочке, когда она взяла краткую передышку. – Вы уже должны были заметить, что абсурд, в котором мы живем, не может быть больше того, чем он есть. Как бы мы ни протестовали, вселенная явно не собирается прекращать применять насильственные, или, правильнее сказать, исправительные меры в отношении нас. Это значит, что пора смириться и начать действовать в согласии с ее законами.

После моего монолога, исключительно по инерции, дамочка швырнула в наездника еще пару вещей и затем, устало опустив руки, ретировалась в сторону спальни. Я, наконец, почувствовал облегчение и еще – утвердился в мысли, что настоящее смирение рождается не тогда, когда ты бесстрастно соглашаешься со всем, что привходит в твою жизнь, но, когда из сочувствия к происходящему становишься сознательным соучастником, показывая это на деле. И я мысленно поаплодировал Помощнику, который только что настойчиво предлагал мне отказаться от прилипших ко мне стереотипов.

Размышляя таким образом, я отправился к приветно горящему солнцем окну. Персиковый сад в обрамлении блестящей темным лаком оконной рамы сиял выбеленными стволами и свежестью изумрудной листвы. Присмотревшись, я заметил, что некоторые из многочисленных плодов опали, а оставшиеся подросли и округлились. В этот момент мне остро захотелось оказаться по ту сторону стен и потрогать руками маленькие персики, но увы...

Освобождение возможно​

Пассивное созерцание жизни по телевизору – в художественном или документальном выражении – и мое пусть даже сочувственное к ним отношение никак не влияло на деревья в саду. Уверившись в этом, я был особенно благодарен Помощнику, который привлекал меня в свою антерпризу, побуждая мои мысли стать действенной силой.

Однажды Помощник появился в моем доме в виде девочки. Малышка все время хныкала и спрашивала, где ее мама. От мороженого и конфет она отказалась. Вместо нее ими воспользовался Рёва, который оказался тут как тут, едва я почувствовал свою беспомощность. Он шел по пятам за девочкой, везде оставляя розовые следы от быстро тающего в его пухлых ручках мороженого.

Бог позволял безумным вещам твориться на моих глазах, но и подсказывал верное направление приложения сил. И поскольку обнадеживающие перемены в моей жизни, как я успел убедиться, зависели от конкретных действий, я решил, что, даже не зная своей роли, стану третьим участником этого маленького театра.

Пока Рёва, расстроенно шмыгая носом, отправился к холодильнику за очередной порцией мороженого, я подошел к девочке и спросил:

– Малышка, что ты хочешь, чтобы я сделал?

Девочка, продолжая, как заведенная, вопрошать «где моя мама», в том же тоне вдруг произнесла: «Возьми меня на ручки». Я поднял малышку на руки и, не представляя, чем ее развлечь, подошел с ней к окну:

– Гляди, там сад, а в саду – персики, – показывал я. – Я думаю, что там за деревьями стоит твоя мама. Какое-то дело задержало ее, но я уверен, что она уже идет сюда, чтобы тебя обнять.

– Давай скорей пойдем туда! – закричала вдруг девочка.

– Но мы не можем... – растерялся я.

Но девочка меня не слушала. Она выскользнула из моих рук на подоконник и каким-то чудесным образом проникла за стекло. Там, на свободе, совсем недолго мелькало ее пестрое платьице, пока она не исчезла среди деревьев.

Не поддавшись порыву немедленно последовать за эксцентричным Помощником, я больно ударился о стекло, когда позже решил повторить его фокус. Болезненная шишка на лбу нуждалась в охлаждении, и я поспешил приложить к ней мешочек со льдом.

– Вот так же спешно нужно действовать под влиянием импульса высшей интуиции. Подходящий момент всегда срочен, но промедление может привести к провалу и даже к смерти.

Да, я ошибся в этот раз, но не был огорчен, скорее обнадежен: только что на моих глаза свершилось чудо, которое показало, что освобождение возможно. При условии, что буду действовать, как настоящий герой – решительно и безоглядно полагаясь на Высшую Волю.

К новой жизни​

Помощник не переставал удивлять меня своими выходками и однажды явился в моем доме в виде компании из двух парней и двух девушек. Поскольку я сам был еще далеко не стар, я стал присматриваться к девушкам, и одна из них, Лада, привлекла мое внимание.

Желая показать себя гостеприимным хозяином, я рассказал гостям о неисчерпаемых возможностях своего холодильника, и они – рады стараться – стали наперебой заказывать разнообразные блюда и напитки. Только Лада оставалась в стороне, участливо улыбаясь моему стремлению заинтересовать ее. И я старался, как мог:

– Вы, наверное, уже знаете, что из этого дома мне нету хода. Да тут в общем-то полный комфорт: еды сколько хочешь; все, что загрязнилось или сломалось, на другой день снова чистое и целое; можно днями отдыхать, ничего не делая... Хотите остаться здесь, хоть бы на несколько дней?

Не ответив на мой вопрос, девушка лишь отрицательно помотала головой. Удивляясь своему упорству, я продолжал забрасывать ее вопросами:

– Я вам не нравлюсь? Я – старый, скучный?

Но моя собеседница, улыбаясь, продолжала качать головой, оставляя меня в недоумении.

– Эй, Капитон, – сказал я себе, – оставь это ребячество. Будь откровеннее. Покажи Помощнику, что ты в курсе его проделок, – и я стал в самых уморительных выражениях рассказывать Ладе о пляшущем коне, веселом наезднике и обезумевшей от раздражения дамочке.

Слушая мою историю, Лада задорно смеялась, но потом ее милое лицо вдруг стало серьезным и она сделала неожиданный вывод из всего мной сказанного:

– Но разве этот дом и все эти люди не ты сам? Щедрость и чистота этого дома – твои, ирония и мудрость – тоже принадлежат тебе. Конечно, есть и разные недостатки, о которых ты умалчиваешь, но они не главное. Самое важное – это то, к чему ты стремишься.

Вопросительное выражение ее глаз предполагало, что я должен ответить, однако в этот момент наша уединенная беседа была прервана вторжением подверженной безумному веселью остальной компанией. Напившись вволю алкоголя из не знавшего отказа холодильника, молодые люди изо всех сил старались развлекать единственную компанейски настроенную девушку. Когда этого показалось им мало, они решили и нас с Ладой увлечь в круг своего веселья. В тот момент, когда пьяное внимание коснулось Лады, улыбка на ее лице погасла.

– Эй, Помощник, что ты этим хочешь сказать? – размышлял я, наблюдая, как Ладу расстраивает вызывающее поведение ее приятелей. – Неужели я должен набить тебе морду в лице одного из особо рьяных молодчиков, чтобы защитить лучшую из твоих ипостасей от тебя самого?

Занятый раздумьями, я не заметил, как вторая барышня – подружка Лады, мечется у плиты, стараясь погасить загоревшуюся в ее руках прихватку. Горящая тряпка, отброшенная в сторону, коснулась шторы, и тут же огонь заплясал вверх, а затем и по сторонам. Все спохватились и забегали, когда пожар уже было не остановить.

Я был уверен, что ни я, ни Помощник в этом испытании, в конечном итоге, не пострадаем – можно расслабиться и ничего не делать. И все же я решил подыграть квартету его эго, который в панике метался по дому.

– Почему они не выбегают наружу, неужели их останавливает наложенное на меня табу на выход из дома? Если я решусь выйти отсюда, может тогда и они будут освобождены?

Замок входной двери никоим образом не желал открываться, и потому дальше я попытался атаковать окна – где табуреткой, где рукой, обмотанной полотенцем. Моей решимости было явно недостаточно. Даже под угрозой заживо сгореть в огне, я все еще не мог поверить, что найду выход.

– Милый мой, хороший... пожалуйста... выпусти нас отсюда... спаси нас... – речь Лады, задыхающейся от едкого дыма, то и дело прерывалась, она шла, спотыкаясь, и, казалось, вот-вот упадет.

Я обнял девушку за плечо и повлек за собой по направлению к персиковому саду...

Выбор​

То, что произошло дальше, было никак не связано с предыдущими событиями. Чудесным образом мое сознание обрело возможность созерцать себя сразу в трех местах. В одной картине я наблюдал за собой – паломником у затерянного в горах монастыря, в другой – находился рядом с Ладой и двумя нашими детьми в уютном доме у озера, третья сцена была наименее радужной, и в ней я был кем-то вроде медбрата в полевом госпитале далекой страны, среди незнакомого мне народа. Если в первых двух эпизодах в моей душе царили радость и умиротворение, то последний отзывался болью в сердце и колоссальным напряжением.

Очнувшись, я обнаружил, что сижу под персиковым деревом. Плоды его были спелыми и такими крупными, что некоторые ветки сгибались под их тяжестью почти до земли. Глядя на кремово-оранжевые бархатистые персики, я счастливо улыбался: мой старт оказался удачным. Теперь я свободен и могу выбирать.

Необходимость выбора не заставила себя ждать: в мессенджере меня дожидались три сообщения. Лада писала, что согласна на свидание со мной. Бывший сокурсник предлагал лететь с ним в Тибет. Было там и объявление о наборе желающих пройти ускоренные курсы младшего медперсонала с последующим направлением в больницы страдающей от войны страны.

Я был настолько взволнован происходящим, что лицо мое залила краска. Подставив его дуновению свежего ветра, я смотрел в синее небо и наслаждался свободой и предвкушением остроты переживания счастья в будущем. Когда эйфория немного пошла на спад, я задумался о трех вариантах будущего. У меня было четкое ощущение, что все, показанное мне в видении, было так же реально, как и то, что происходило со мной сейчас. Тогда с чего же мне начать?

В счастливые моменты жизни хочется идти по пути наименьшего сопротивления. Мой выбор был очевиден: я собрался пойти на свидание с Ладой. Как только зыбкая недавно мысль приняла четкие очертания, что-то пролетело перед глазами и, слегка задев кончик носа, шлепнулось на землю. Бомбой, которая едва не травмировала мое лицо, был большой персик. Он был еще неспелый и потому не разбился. Это новое чудо – ответ персикового дерева на мою мысль – подогрел мое любопытство в отношении мистического опыта, и я решил вновь испытать судьбу.

Стоит ли мне полететь в Тибет и найти духовного учителя? Едва я представил этот сложный и маловероятный ход в своей судьбе, как тотчас же к моим ногам подкатился совсем зеленый плод, который просто не мог и не должен был по причине своей незрелости упасть. И когда я с некоторой опаской послал в пространство неозвученную мысль-картинку о возможной работе медбратом, в мое плечо толкнулось что-то мягкое, после чего, странным образом изменив траекторию, упало мне в руку. Это был очень спелый, быть может с самой верхушки дерева, персик. Он был до того румяным и мягким, что вместо того, чтобы продолжить испытывать судьбу, я принялся есть его, наслаждаясь сладким, ароматным соком.

Ощупывая липкими пальцами твердую косточку, я вдруг понял, что у нее странная форма. Когда я поднес ее к глазам, то несказанно удивился: это семя – необычное и неправильно сформированное – выглядело в точности, как человеческое сердце. Сердце, которому не нужно искать оправдание того, в какой форме оно может лучше всего послужить людям. Что бы оно ни выбрало, каждый его выбор будет оправдан: и тогда, когда оно побудит человека вступить на духовную стезю; и когда вдохновит его на плодотворный союз со второй половинкой и воспитание человеческого достоинства в детях; и когда будет действовать просто и самоотверженно в каждом дне, где даяние будет опережать отдачу.

Постскриптум​

Как-то в госпитале у Капитона поинтересовались, почему на шее вместо нательного крестика он носит персиковую косточку в форме сердца. В ответ Капитон лишь улыбнулся. Не отдал он свой талисман и младшей дочери, особенно полюбившей эту, на ее взгляд, милую безделицу и непременно желавшую получить ее в свое безраздельное пользование. Расстался с талисманом Капитон лишь тогда, когда в преклонном возрасте положил его в ступу своего духовного учителя, где-то на высотах Тибета... сердце к Сердцу.

 

Научи меня​

Ранним утром, когда капли росы уже загорались огнем солнечных лучей, осторожно ступая по вымощенной плиткой дорожке, садовница несла тяжелый лоток с рассадой. Заметив поодаль фигуру медитирующего человека, она подумала, что каждый ищет Бога по-своему, и перевела взгляд на подрагивающие в такт ее шагам головки разноцветных маргариток. Кто бы мог подумать, глядя на бескрайние и однообразные просторы неба, что далеко под ними, внизу, могут существовать удивительные по разнообразию и красоте формы – цветов или деревьев...проявляется

– Извините, я могу вам помочь? – раздался позади мужской голос.

– Не стоит, – отозвалась садовница, – я справлюсь.

– И все-таки я помогу... Давайте... – и появившийся из-за ее спины молодой человек взял у нее лоток. Доставив его на место, он спросил, не нужно ли принести еще что-нибудь. Но садовнице помощь была не нужна, напротив, она вежливо попросила юношу удалиться.

Немного смущенный, студент отошел и присел на ближайшую скамейку. Выложив из рюкзака книги, он раскрыл одну из них, но тут же отвлекся от чтения, обратив внимание на негромкую речь садовницы:

– Мои дорогие, – обращалась женщина к кустику маргариток, который держала в руке, – растите здоровыми, цветите прекрасно на радость людям.

Эту мантру она повторила еще раз, когда опускала куст в ямку, и еще раз – когда засыпала ямку землей.

– И не лень же, – удивился студент, наблюдая за монотонным ритмом ритуала посадки.

Каким бы бесполезным не казался ему монолог-обращение к цветам – существам, по его мнению, не обладающим сознанием, не способным воспринимать человеческую речь и реагировать на нее, – он почему-то не мог оторвать взгляд от этого странного зрелища. Его не покидало ощущение, которое он испытал однажды в детстве, когда впервые увидел игру света в цветных стеклах витражей. Горение красного и желтого отзывалось теплом в груди, а холодок от синего и зеленого мурашами бежал к затылку. Возникнув однажды, необычное чувство затем повторилось через много лет в том же помещении местной церкви, куда он время от времени приходил для молитвы.

– Скажите, пожалуйста, – обратился к садовнице юноша, когда та закончила посадку, – то, что вы говорили, это вместо молитвы?

Садовница, не торопясь снимая грязные перчатки, внимательно посмотрела на него, как смотрят на воду, чтобы оценить достаточно ли она чистая, чтобы доверить ей омовение тела. Потом она показала пальцем на какой-то цветок и, повернувшись к нему, вдруг издала тонкий протяжный звук "и-и-и..."

Вначале улыбавшийся, студент не мог поверить своим глазам: голубой колокольчик, еще недавно склонявший свою головку книзу, стал медленно приподнимать ее и в конце концов остановился, словно вперившись всеми своими светло-желтыми тычинками и пестиком в глаза зовущей его женщины.

– Значит, вы хотите сказать, что он все понимает? – осторожно спросил студент.

– Скорее, чувствует, – отозвалась садовница. – Растения реагируют и на мысли, и на звуки... особенно на звуки. Потому с ними важно разговаривать. С любовью, – добавила она.

Монах, закончив медитировать, спускался с холма. Полы его рясы взлетали и опускались, как будто за ним торопливо следовала бегущая по земле птица, то и дело помогая себе крыльями. Художник, который только что трудился над пейзажем с сидящим на вершине холма монахом, торопливо отложил кисть в сторону и, схватив карандаш, быстрыми движениями стал делать в блокноте набросок человека, спускающегося сверху. Напряженно присматриваясь к очертаниям фигуры, стараясь как можно точнее заметить особенности ее движения, он вдруг на мгновение увидел сияющий круг в верхней части тела монаха. Круг быстро исчез из поля зрения, но зоркий глаз мастера успел запечатлеть его в памяти – увиденное, по мнению художника, требовало подтверждения.

– Уважаемый! – поспешил он навстречу монаху. – Будьте добры, поясните, что за галлюцинация мне привиделась. И он подробно рассказал о том, что видел.

– Это аура святости, верно? Обычная ведь овальная?

Однако монах не спешил подтверждать его догадку:

– Вам показалось. По-видимому, это результат воздействия яркого света на Ваши глаза.

– Не может быть... – отозвался художник, а про себя подумал, что хотел бы стать ближе к монаху: вот сейчас он явно что-то не договаривает, но это не вызывает никакого раздражения, рядом с ним художник чувствует себя спокойно и расслабленно...

За беседами в парке наблюдала юная девушка. Она сидела в инвалидной коляске, в тени большого куста белой сирени и, прислушиваясь к разговорам, делала записи в тетради с синей обложкой. Казалось, что ее интересуют диалоги только этих четверых: как только их разговоры подошли к концу и они разошлись в разные стороны, девушка нажала на рычажок коляски и поехала прочь.

– Они такие разные, – думала она по дороге. – Каждый из них ищет что-то незримое, за пределами этого мира. И каждый складывает из скудных крох полученных знаний свою картину, отличную от картины другого. Если сложить отдельные картины воедино, получится ли цельное вИдение?

Вечером, перед сном девушка пересмотрела записи, сделанные в синей тетради, и, прочитав молитвы, уснула. Возможно, она ожидала увидеть во сне что-то необычайное, что стоило бы сохранить на память и обдумать, поскольку рядом с кроватью предусмотрительно положила бумагу и пару карандашей.

Ей, и в самом деле, приснилось нечто, на ее взгляд, очень значимое, но, увы, припомнить наутро, что именно, она не смогла, как ни старалась.

В том, ином мире она увидела себя сидящей в некоем помещении: в нем было много света и воздух даже слегка искрился. Она чувствовала себя здоровой и могла свободно менять положение, переходя с места на место. Когда она наконец удобно расположилась у окна, то вдруг заметила, что впереди, за партами сидят знакомые ей люди – женщина-садовница, студент и художник-любитель. Они накоротке общались друг с другом, недоставало только мужчины в потертой монашеской рясе, подпоясанной слегка растрепанной на концах веревкой. Когда он появился в комнате, девушка вначале не узнала его: он выглядел моложе и энергичнее, а его белоснежная одежда еще больше подчеркивала исходящее от него сияние. Про себя девушка решила, что он – духовный наставник… и самый любимый человек… самый прекрасный...

Пока она любовалась вдохновляющим ее обликом учителя, другие ученики активно беседовали с ним.

– Господи! – изумилась она, вдруг заметив в руке учителя свою синюю тетрадь. Он держал ее раскрытой и что-то зачитывал оттуда.

– Свидетельница записала ваши диалоги в малейших подробностях. Подумайте теперь, как можно улучшить ваше взаимопонимание.

– Учитель, почему Вы не дали мне ответ о Вашей ауре? – в голосе художника сквозило недоумение.

– Точные ответы, если они превышают возможности понимания вопрошаемого, могут нанести ему вред. Если вас что-то очень интересует, усиленно наблюдайте, составляйте верное впечатление, тогда ответ придет к вам без задержки.

– Учитель, я тоже не получил желаемый ответ на свой вопрос. Наша садовница показала мне лишь феномен реакции цветка, но не пояснила, как именно растения осознают воздействующие на них энергии.

– Когда учите и учитесь друг у друга, нужно уметь не только показать свой уровень знаний, открыв собеседнику канал, по которому потечет его мысль, но и сделать это русло привлекательным для его мыслей. Если вы не получили, что хотели, значит были недостаточно искренними и старательными.

– Девушка, что вы пишете? – голос юноши застал девушку в инвалидной коляске врасплох. Она инстинктивно подалась вперед и чуть не упала на землю. Студент успел подхватить ее и вернуть на место.

– Кое-что из жизни записываю, – застеснявшись, ответила девушка.

– И нашу с вами встречу?.. – игриво спросил студент.

– Если она будет иметь значение, – собеседница смотрела куда-то мимо студента, и он обернулся, чтобы увидеть, куда она смотрит.

– О, этот монах там каждое утро медитирует, но он не разговорчивый. Он приятный, но отвечает очень коротко, когда его спрашивают.

– Мне кажется, – задумчиво произнесла девушка, – что я могла бы разговаривать с ним очень долго.

Молодой человек пожал плечами, а потом вдруг вспомнил: когда девушка резко наклонилась вперед, из-за выреза ее платья показался маленький серебряный крестик.

– Я редко бываю в церкви и порой забываю молиться, но мне кажется, что я что-то знаю о Силе, которую называют Богом – что-то такое, о чем другие не знают. Сколько ни спрашиваю, ответа пока так и не получил.

– Бог проявляется через людей – все их хорошие стороны. А есть то, что могут показать нам только особенные люди – святые, а есть много такого, что люди ни показать, ни высказать не могут, потому что свойства бога неисчерпаемы.

Глаза студента загорелись, он вдруг почувствовал себя так, как будто увидел, что возле него присела на ветку редкая птица и вот-вот может запеть. Чтобы не спугнуть ее, он осторожно предположил:

– Если природа Бога неисчерпаема и всеохватывающа, то и все плохое, что показывают люди, тоже принадлежит ему?

– Я бы сказала, что это – неприятие Бога.

– Но если он Сам дает такую возможность человеку разрушать то, что он созидает, то и разрушение в Его ведении…

В разговоре возникла пауза. В это время монах начал спускаться с холма. Когда он ступил на дорогу, ведущую вдоль парка, к нему подошел художник. Юноша открыл было рот, чтобы заговорить, но девушка приложила палец к губам – молчи!

Разговор был коротким, время от времени до студента долетали отдельные слова, но смысла речи он так и не уловил. На все его попытки возобновить разговор с девушкой, она отвечала все тем же жестом, заставляющим его хранить молчание.

Терпеливо переждав, пока девушка сделает запись в тетрадь, студент, наконец, вздохнул с облегчением: девушка подняла голову, готовая слушать его.

Он был немало удивлен, что такая с виду порядочная девушка подслушивает чужие разговоры, его поражала острота ее слуха и возможность дословной записи беседы после ее окончания – девушка не вписывалась в обычные представления, привлекала и отталкивала одновременно. Свою тягу к подслушиванию чужих разговоров она пояснила так:

– Я слушаю и записываю только обсуждение глубоких и важных тем, касающихся Бога и его проявлений, никогда не подслушиваю о чем-то личном. Верно, я хочу знать больше, но мне трудно в моем положении найти того, кто бы делился этими знаниями.

Немного смущаясь, юноша протянул руку за тетрадью:

– Если записанный тобой разговор был на отвлеченные темы, дай и мне почитать.

– Я сама тебе почитаю, – и, не торопясь, принялась читать, а то и пересказывать записанное.

Короткая беседа монаха и художника затрагивала тему Бога как всевмещающей реальности и его отдельных проявлений в череде великих Учителей человечества. Художник страдал от невозможности совместить эти разнородные, по его мнению, понятия. Монах не пытался одним четким ответом разрешить его непонимание, но посоветовал вначале определиться, кто из Учителей ему наиболее близок. Хваля Христа, художник, впрочем, сетовал на ограниченность Евангелия, восхищаясь Буддой, он жалел, что его религия полна архаичных форм…

Показав на палитру художника, монах сказал:

– Вы как художник должны понимать, что так же, как из белого цвета можно выделить самые разные цвета, всевмещающий Бог способен выделять из себя отдельные энергии. Вливая часть своих сил в одну форму, он стремится довести ее до совершенства. Совершенный человек, самый совершенный человек, богочеловек… – этот ряд можно продолжать до бесконечности. Появляясь среди людей, самый совершенный из всех совершенных людей кажется им самим Богом, но это не так, поскольку любая форма имеет свои границы, тогда как Бог безграничен.

– Неважно, за кем из Учителей человечества Вы захотите последовать. Важно после избрания Учителя выработать безоговорочную преданность Ему и пути, который Он предлагает. Избирая определенную гармоничную палитру для картины, художник не станет использовать в ней никаких посторонних красок, тогда его картина может стать истинным произведением искусств.

Летом студент был очень занят сдачей экзаменов, потом практикой и каникулами. Он появился в парке лишь в конце сентября. Осмотрев все известные места, он не нашел никого из тех, с кем он встречался прежде и кто его интересовал. Разочарованный, он брел по аллее, и, поддевая носком обуви опавшие листья, отбрасывал их с дорожки на газон. Где-то в дальнем углу парка, он вдруг наткнулся на садовницу. Все так же неутомимо она высаживала очередную партию растений, декламируя перед ними свои мантры.

Дождавшись, пока женщина закончит посадку, студент, поприветствовал ее и расспросил обо всех их общих знакомых. Оказалось, что монах куда-то девался, из-за чего девушка-инвалид стала гораздо реже появляться в парке. Художник признался, что в последнее время на пленэр выезжает в лес, – тамошняя природа ему будто бы милее. В заключение садовница сказала:

– Жизнь сводит нас с теми людьми, кто может нас чему-то научить и направить, а также с теми, кому и мы сами можем дать напутствие и выплатить человеческий долг. Сезоны, сменяясь, совершенно меняют картину природы. Так и люди входят в жизнь однажды и уходят из нее, сменяясь какими-то иными, и нужно позаботиться о том, чтобы как можно полнее поделиться с ними всем возможным и получить от них то, что они могут и хотят отдать. Стараться нужно изо всех сил – как это делают деревья, превращая почки в цветы, заботясь об их оплодотворении и доводя зачатки до стадии зрелых плодов – ради нового, лучшего семени, способного усовершенствовать целый вид.

– Если я постараюсь, смогу ли я найти если не монаха и художника, то хотя бы девушку? – задумался студент. И в последующие дни стал ходить в парк при каждом удобном случае.

Однажды в воскресный день на холме, на котором обычно медитировал монах, он увидел художника. Тот стоял спиной к парку и смотрел с высокого места вниз, на старую часть города. Когда студент поравнялся с ним, художник был приятно удивлен:

– Давно тебя не видел. После того как монах отправился в паломничество по святым местам, твоя подружка тоже перестала появляться.

– Почему вы не рисуете природу? Осень в этом году очень красивая…

– Что-то изменилось… После того как я стал членом одной христианской общины, больше обращаю внимание на людей и человеческое, чем раньше. Быть среди людей тяжелее, чем среди природы. Если природа бескорыстно делится божественной силой, то в человеческой среде, наоборот, силы поглощаются и расточаются. Христос, имея неограниченный доступ к резервуару божественной энергии, стремился к такой же безграничной отдаче, становясь проводником божественного в человеческой среде. Правильный обмен энергией очень важен для всех царств природы. Только люди нарушают этот закон, считая жертвенность несчастьем.

Студент был рад встрече с художником, рад, что из торопливого, иногда не в меру стремящегося к получению знаний о феноменальной стороне бытия, он превратился во вдумчивого человека, который предпочел идти по пути подражания избранному Учителю.

Интереса ради через социальные сети студент стал искать исчезнувшую из его поля зрения девушку. И однажды некто дал ему точный адрес, по которому можно было найти пропажу.

Не уверенный, правильно ли он поступает, молодой человек пошел по указанному адресу. В обшарпанном двухэтажном доме он вскоре нашел квартиру, за облезлой дверью которой надеялся повстречать свою давнюю знакомую. Его ожидания увенчались успехом и, более того, открывшая ему дверь девушка теперь ходила, как все люди, не нуждаясь в инвалидной коляске.

Студент был немало удивлен, когда убедился, что девушка смотрит на него, как на незнакомца. Назвав ее по имени, он заметил, как ожило ее лицо: узнавание сменилось огорчением, а затем, тяжело вздохнув, она впустила его в дом.

– Я – не она, – сказала незнакомка. – Я – ее сестра-близнец. А сестра моя умерла еще в начале лета. Вот так взяла и бессовестно бросила меня одну, – и девушка горько заплакала.

Студент растерялся, не зная, как ему поступить. Он решил, что, как только девушка немного успокоится, он скажет ей, что уходит. Но она, плача и постоянно сморкаясь в большой необтачанный платок, бродила по дому и, казалось, не собиралась возвращаться к уравновешенному состоянию. Выдвигая ящик за ящиком, она обыскала стол и комод, секретер и тумбу и, в конце концов, полезла искать на повешенных на стенах полках. В один прекрасный момент с торжествующим возгласом «нашла!» она высоко подняла руку, в которой была зажата тетрадь в синем переплете.

Сколько не обещал юноша по прочтении вернуть синюю тетрадь ее законной владелице, она не разрешила вынести ее за пределы своего дома. Вздохнув, он, расположился на старом, продавленном диване и приготовился читать. Однако, открыв первую страницу, с огромным удивлением обнаружил, что запись велась в зеркальном отражении. «У нее еще и такой талант был…»

Получив разрешение сфотографировать на телефон страницы тетради, студент сосредоточился на работе и лишь позднее осознал, что комнату наполняет знакомый запах. Аромат белой сирени был слабым, но явственным, и усилился, когда из тетради выпал лист, написанный карандашом. Поскольку запись на листе была сделана самым обычным образом, юноша не удержался и принялся читать ее.

«Сегодня Учитель встретил нас на Равнине Звенящих Ручьев. Вместе с другими группами мы собрались здесь, напряженно ожидая чего-то значимого, прекрасного. Обычно так много народа собиралось для встречи с Великими Учителями, и мы, притихшие и облаченные в ауру торжественности, стояли, стараясь блюсти чистоту мысли и медитируя на чувстве любви и признательности Высшему.

Трава под ногами в этот день казалась особенно изумрудной и сочной, синевой неба полнились струи стремительных ручьев, текущих с гор, а гармония их хрустального звона, казалось, звала преданно ждущих смотреть на вершины в надежде на долгожданную Встречу.

Вот из-за гор показался ослепительный луч – как будто всходила еще одна звезда – и сразу за ним явилось ослепительно сияние, в котором едва угадывалась величественная фигура в длинном одеянии. Благоговение и восторг охватили ждущих: «Это же Сама Матерь Мира!»

Явление Матери было кратким (наверное, сон мой прервался – ах, как жаль!!! ), и в следующее мгновение мы почувствовали, что мчимся во тьме. Где-то в сумерках одного из нижних миров Учитель остановил наш полет, предупредив держаться подле него. Даже без его пояснений мы понимали, что здесь происходит: множества охваченных гневом и ужасом людей стремительно проникали в надземный мир после внезапной гибели на земле. Волны ужаса были так подавляющи, что сердца наши невольно сжимались, как от жуткого холода. Охраненные аурой Учителя, мы наблюдали за тем, как братья-спасители (те обитатели надземного, которые специализировались на встрече ушедших с земного плана) принимали трагически погибших, окружая их теплом и спасительным спокойствием. Студент и художник порывались устремиться навстречу людям, нуждающимся в помощи, но Учитель дал им понять, что живые не могут этим заниматься, да и силы, способной преодолеть тяжкие волны ужаса, у нас пока нет. К нашему общему счастью, мучительное видение недолго оставалось в поле нашего зрения. И вскоре мы уже находились в нашем классе, ожидая слова Учителя.

– Дети мои, на днях вы узнаете, что ваш земной спутник – монах – больше не увидится с вами. Наша земная карма исчерпана, и мы пойдем каждый своей дорогой. Но наши встречи здесь будут продолжаться так долго, как вы пожелаете. Я дарю вам свое благословение…

Волна высокого подъема духа охватила нас и… тут я проснулась».

Дочитав запись до конца и ощутив вдруг сильную усталость, юноша прикрыл глаза. Постепенно во внутреннем взоре свет стал таким сильным, что захотелось зажмуриться. Когда в тонкой грани сна он вновь обрел способность сознавать, то был приятно удивлен: перед ним стояла та, которую он так жаждал видеть, – его духовная сестра.

Радость, охватившая студента, вначале мешала ему распознавать ее речь. Но после он услышал нечто для него неожиданное:

– Пожалуйста, позаботься о моей сестре. Увы, она не ищет Бога и в этом мало похожа на меня, она может быть привязчивой и не отпускать тебя… Но она много лет ухаживала за мной и дарила свою любовь… Ради Бога, помоги ей, она очень страдает.

Очнувшись от короткого забытья, юноша чувствовал радость и грусть. Непрошенная слеза навернулась на глаза при мысли о разлуке с близким человеком, но радость встречи осушила ее – глубокое спокойствие и искренняя благодарность направили его на путь созерцательного размышления.

Вот в памяти всплыла недавно произнесенная фраза «ради Бога». В отличие от привычного суесловия, в речи девушки она прозвучала емко, наполнившись многими смыслами: она просила о помощи во имя их любви к Богу и общему Учителю, о проявлении милосердия к человеку, чей путь, так или иначе, был связан с общим путем человечества и их собственными – ближайшими – путями. Благостное ощущение единства примирило молодого человека с мыслью о необходимости заботы о незнакомке. Открыв глаза, он настороженно посмотрел в сторону сидящей напротив девушки – неряшливо одетой и растрепанной. Но, повторив про себя спасительное «ради Бога», преодолел минутную неуверенность:

– Давай завтра сходим туда, где покоится тело твоей сестры, принесем ей цветы и помолимся.

Казалось, какой-то светлый блик внезапно промелькнул в пространстве комнаты. Он вдруг зажег огонь горячей признательности в сонных глазах девушки и, преобразив ее усталое лицо, заставил его осветиться радостью:

– Конечно! Давай пойдем! ... Только научи меня твоей молитве, чтобы вместе у нас получилось хорошее приношение.

 

Краткий отчет о долгих странствиях​

Последний экзамен и окончание сессии триумфально завершила грандиозная попойка. На следующий день вплоть до вечера у Кота болела голова. И если еще вчера он был горд собой и радовался, что, в отличие от сокурсников до самого конца твердо держался на ногах, то сегодня он был близок к тому, чтобы дать себе обещание – никогда больше не пить.

Звонок, разорвавший тишину сумерек, показался Коту пыткой. Он потянулся, чтобы выключить телефон, однако, увидев имя звонившего, лишь тяжело вздохнул: его вызывал дядя.

– Кот, ты теперь на каникулах, и мне бы хотелось, чтобы ты мне помог.

– Дядя, в твоем распоряжении куча пациентов, зачем тебе я? – у Кота не было ни малейшего желания становится предметом дядиных исследований.

– Видишь ли, мне нужен человек с полностью здоровой психикой, которому я могу доверять, а мои пациенты…

– Понял, понял… – Коту захотелось поскорей закончить разговор и выйти на свежий воздух.

Прогуливаясь по набережной, он с облегчением чувствовал, что головная боль проходит и ее место начинают занимать разные мысли. Яркие огни растекались по темной реке неровными полосами – вода пылала желто-оранжевым пожаром, контрастируя с неосвещенными участками, о глубинах и тайнах которых можно было лишь догадываться. Мысли на поверхности ума живо реагировали на впечатления, которые щедро дарил ночной город, не затрагивая глубин сознания. Обосновавшись на ступенях, ведущих к воде, в той же беззаботной манере Кот стал думать над тем, чем займется на каникулах. Планов было немало, но теперь, возможно, они зависели от того, что завтра ему предложит дядя.

Кабинет психотерапевта, в который направлялся Кот, находился в старом здании водолечебницы. Дядю много раз приглашали к себе работать частные клиники, суля большие зарплаты и обилие состоятельных пациентов, но он неизменно отказывался, не давая никаких объяснений. Однако для Кота не было секретом дядино желание помогать тем, кто, действительно, нуждался в помощи и не имел возможности платить большие деньги за лечение. Также он знал, что нынешнее место работы позволяет дяде заниматься собственными исследованиями – изучением терапевтических свойств гипноза и внушения с применением вспомогательных средств – цвето-, музыкотерапии или изобретенных им приборов.

– Ты пришел! – встретил Кота дядя, энергично потирая руки.

Без лишних предисловий он повел племянника в комнату, где обычно уединялся с пациентами, и предложил ему расположиться на кушетке. Когда Кот вопросительно посмотрел на него, дядя сказал:

– Хочу, чтобы ты оценил мой новый метод гипноза. При помощи этого прибора, – он показал на небольшое устройство, из которого выходили провода, – я могу погрузить тебя в состояние, которое позволит тебе побывать, согласно твоему желанию, в любой точке мира, в любой эпохе. Если тебя что-то будет тревожить, нажми на эту кнопку, – и дядя вручил Коту маленький пульт с единственной кнопкой.

Кот не имел понятия, куда хочет отправиться. Он лежал на неудобной кушетке и перебирал в памяти известные из истории моменты, но ни на чем не мог остановиться.

– Дядя, выбери на свое усмотрение, – наконец сдался он и закрыл глаза.

Потеряв на короткое мгновение сознание, он вдруг очнулся в полумраке подвального помещения. Казалось, здесь царит неудержимое веселье. Парни его возраста и старше напивались спиртным, распевали скабрезные песни и, не скупясь, делились малопристойными историями из жизни. Странным в этой атмосфере было то, что все они были одеты в средневековые костюмы, и их это ничуть не смущало. Когда они хором вдруг выкрикнули «наш девиз: гулять до утра!», парень, сидевший рядом с Котом, простонал: «Мне плохо, помоги… ». Кот помог незнакомцу переступить через лавку, на которой они сидели, и повел его к выходу.

– Эй, зачем ты так напился? – по дороге упрекал его Кот.

– Не знаю, – стонал студент. – Мне плохо.

– Конечно, тебе будет плохо, – проворчал Кот, усаживая шатающегося ваганта на край тротуара.

– Не-е, ты не знаешь, почему мне так паршиво… – уловив неодобрительный тон собеседника, протянул студент. Он покачал головой, а потом, судорожно вздохнув, вдруг стал плакать.

– Я потерял Бога. Все детство я думал, что Иисус со мной. Но теперь чувствую пустоту вот здесь, – и он постучал себя в грудь.

Пьяное бормотание спутника под холодным моросящим дождем, чуждая атмосфера старого мира – этого хватило, чтобы чувствовать себя неуютно; возвращаться в кабак к шумному застолью тоже не хотелось, и Кот нажал на кнопку зажатого в руке пульта.

– Ну как, тебе понравилось? – дядины глаза горели интересом. – Я отправил тебя в твой универ на много веков назад.

– Не очень, – Кот не хотел огорчать дядю, но настроение после путешествия в прошлое у него было подавленное – ощущение, что он что-то потерял, не оставляло его.

– Я напишу тебе отчет. Ты же этого хочешь?

Дядя довольно похлопал Кота по плечу и сказал:

– Это не все. Приходи еще, со своим маршрутом. Нужно хотя бы три сеанса, чтобы я понял, какие области подсознания открываются больше всего.

Все еще пребывая в состоянии легкой депрессии, на следующий день Кот отправился бродить по городу. Как обычно во время летних отпусков, город казался полупустым. И если ранним утром жизнь в нем, если не кипела, то, по крайней мере, напоминала о себе приятными ароматами утреннего кофе на открытых террасах и сдобной выпечки, то к полудню, прячась от нещадной жары, она замирала, уходя под защиту толстых стен, в атмосферу кондиционированного воздуха.

Сам того не сознавая, Кот добрел до университета и, спасаясь от жары, нырнул в корпус, где располагалась университетская библиотека. В помещении читального зала, с его высокими потолками, и правда, было прохладно. Здесь никого не было, кроме дежурного библиотекаря. Женщина что-то читала, сидя за столом, и обратила внимание на посетителя, только когда он подошел к ней поближе.

– Мы временно не выдаем книги на дом, – объявила она.

Кот махнул рукой, показывая, что он и не собирался брать ничего с собой.

– Мне бы что-нибудь по теологии почитать, – пояснил он.

– Что именно? – библиотекарша посмотрела на него поверх очков.

– О поисках Бога…

– О, это очень обширная область, под это определение попадают почти все теологические труды, – она сделала паузу, а потом вдруг спросила:

– Кстати, вы – верующий?

Кот отрицательно покачал головой. В глазах женщины он не прочел ни осуждения, ни недоумения – ее мысль, похоже, витала где-то далеко. Позже, вернувшись к прерванной беседе, она взяла со стола книгу, которую недавно читала, и протянула ее Коту.

– Вот, книга о жизни Христа, купила своей внучке, могу дать почитать.

Наскоро перекусив бутербродом в кафе, Кот подставил разгоряченное лицо под струю холодного воздуха из кондиционера. Книга для детей была нетолстой, и он подумал, что может прочитать ее прямо здесь, попивая кофе и запивая его холодной водой. Он переворачивал страницу за страницей, рассматривая картинки и наскоро пробегая глазами по тексту, – история казалась знакомой. Когда он дошел до трогательной и печальной сцены в Гефсиманском саду, у него вдруг перехватило дыхание. Закашлявшись, он смутился и поспешно выбежал на улицу.

С драматическим завершением истории Кот познакомился уже дома. А после, к большому удивлению бабушки, попросил у нее томик Евангелия и до поздней ночи прочитывал каждый канонический текст от начала и до конца, недоумевая, как такого прекрасного человека не уберегли его же ученики, и как вообще могла его постигнуть такая страшная и несправедливая участь.

Когда на рассвете город стал робко наполняться звуками, Кот все еще не спал, в глазах его стояли слезы. Он чувствовал себя огорченным и разочарованным, однако к этому моменту в его голове созрело решение о том, куда он отправится во время следующего дядиного эксперимента.

О цели своего путешествия Кот ничего не сказал дяде. Укладываясь на покрытую чистой белой простыней кушетку, он лишь крепко зажал в руке «выключатель», как будто тот был его единственным гарантом безопасности.

Вскоре, как и задумывал, Кот очутился в долине Кедрон под западным склоном Елеонской горы. Темные силуэты олив покрывали землю глубокой тенью, не позволяя рассмотреть, есть ли кто в саду. Здесь, в Гефсимании, он снова почувствовал ту же печаль – состояние невосполнимой утраты, – что и при чтении Евангелий. Возможно, ее усиливало настроение троих мужчин – по всей видимости, учеников Иисуса. Кот подошел к ним и обнаружил, что, вопреки писаниям, все трое бодрствуют и, волнуясь о сокрытом деревьями Учителе, возносят молитву невидимому и непостижимому Богу.

Со свойственным юности максимализмом Кот ринулся вглубь сада, чтобы уговорить Иисуса бежать из этих мест – немедленно и как можно дальше. Но не успел он сделать и нескольких шагов, как был пойман учениками.

– Отпустите меня, вы ничего не знаете! – напал на них Кот. – Ваш Учитель погибнет, если ничего не предпринять сейчас же!

Сильные руки усадили Кота под дерево, и большая грубая ладонь закрыла ему рот – сопротивляться было бесполезно.

С трудом дыша, Кот стал чувствовать, что его клонит в сон. В состоянии полузабытья ему послышался голос.

– Сын мой, ты не можешь изменить историю, пока человечество продолжает распинать Христа. Каждый раз, когда нарушаются данные им заповеди, которые многими воспринимаются всего лишь как нормы поведения, происходит потрясение пространства – гармония его нарушается. Как только прейдет последнее нарушение и все заповеди будут исполнены, история изменится.

Не столько уяснив сказанное, сколько уверовав в истинность этого парадоксального, на его взгляд, утверждения, Кот почувствовал себя спокойнее и отключился. Все еще пребывая под действием гипноза, его внутреннее «я» рвалось выполнить еще одну задачу – всячески облегчить Учителю Иисусу его последний путь.

Когда к Коту пришло осознание момента, он обнаружил, что находится на склоне горы, и вместе с зеваками, осудителями и теми, кто сострадал осужденным, медленно поднимается наверх. Продвижение замедлялось из-за центральной процессии, состоявшей из приговоренных к казни, – согнувшись под тяжелым грузом, они тащили поперечные балки будущих распятий. Погода портилась, небо заволакивали тучи, и стражники, сопровождавшие осужденных, то и дело ударами подгоняли их. Подобно тигру, выскакивающему из засады, Кот в один прыжок оказался у одного из концов балки, которая тяжким бременем лежала на плечах Учителя. Подстраиваясь под шаг Иисуса, он ухватился за край бревна и положил его себе на плечо. Сильный удар по голове заставил Кота утратить связь с потоком событий.

Когда он пришел в себя, то обнаружил, что с огромным трудом передвигается под тяжестью ноши, лежащей на его спине и накрепко привязанной веревками к рукам.

– Неужто я тащу на себе перекладину креста?! – поразился Кот и, заметив сбоку от себя согбенную фигуру Иисуса, пришел в смятение:

– Значит я – разбойник?! Тот, кто покаялся, или тот, другой?

Пот и слезы заливали его лицо, он не мог отдать себе отчет, сожалеет ли он о своих неблаговидных поступках, нарушивших мировую гармонию, или же попросту жалеет себя, страдающего. Потом он вдруг осознал, что, хоть и в жалком положении, но сейчас он находится в непосредственной близости от Христа.

– Учитель! – в отчаянии закричал Кот. – Почему я ничем не могу помочь тебе?!

– Каждый несет свой крест, – послышалось в ответ. – Безропотно неся свою ношу, ты облегчаешь мне мою. Ты не можешь взять на себя мою ношу, пока не завершишь свой крестный путь.

– Боже, что же ты такой впечатлительный и где побывал? – не мог успокоиться дядя, обрабатывая ссадины на плечах племянника. – Какая-такая голгофа тебя подстерегла?

Упоминание о Голгофе заставило Кота вздрогнуть, однако он не «раскололся».

– Я напишу тебе отчет, – сухо пообещал он и, отведя дядину руку, тщательно обрабатывающую каждую ранку, поднялся, чтобы уйти.

– Ты и в прошлый раз обещал мне отчет, – примирительным тоном произнес дядя.

– Но я должен сначала все осмыслить, прежде чем писать, я и сам многого не понимаю.

Кот не кривил душой и не пытался отделаться от обещания, данного дяде, но, взаправду, не мог понять, куда ведут его сокровенные желания, есть ли у них конечная цель или он всего лишь отдает дань смутному беспокойству, свойственному юности. Потому во время третьего сеанса он решил испытать прозорливость своего внутреннего естества, не ставя перед собой конкретных заданий.

Подозревая племянника в безрассудстве, дядя решил обезопасить его, несколько усложнив процесс эксперимента:

– На этот раз, хочешь ты этого или нет, я буду стимулировать твой участок мозга, который выполняет функции защиты от опасности. Ты сможешь лицезреть его активность при помощи голограммы, имеющей вид человека, и обращаться к ней всякий раз, когда почувствуешь опасность.

– Какая голограмма тебе по нраву: мудрец, воин или ребенок?

Кот порадовался решению дяди сопроводить его помощником, однако его немало удивила фигура ребенка в качестве защитника.

– Ты волен выбрать любой персонаж. Мудрец и воин позволят тебе полагаться на них и почувствовать себя комфортно и расслабленно. Ребенок же, как тот, кто сам нуждается в защите, заставит тебя мобилизовать все силы, чтобы избежать опасности.

В своей новой реальности Коту сначала казалось, что он сидит среди абсолютно пустынной местности, лишенной запахов и звуков. Потом, когда его чувства обострились, глаза подтвердили, что находится он в каменистой пустыне, слух зафиксировал характерные для нее шорохи, а обоняние подсказало, что воздух здесь пахнет пылью.

– А-а-а, помощник… – в какой-то момент и это осознание пришло к нему, когда неподалеку он заметил девочку лет семи в забавном детском комбинезоне и панаме.

– У тебя есть имя?

– Только если ты мне его дашь, – улыбнулась девочка.

– Тогда ладно, буду звать тебя просто девочкой или помощником.

Между тем, ветер становился сильнее, поднимая в воздух не только пыль, но и мелкие камни. Коту захотелось защитить девочку, особенно ее нежное личико. Догадываясь, что голограмма вовсе не нуждается в защите, Кот все же уступил инстинкту старшего брата и закрыл девочку собой. Так они и сидели, прижавшись друг к другу, пока ночь не сложила свои полномочия, утихомирив заодно и песчаную бурю.

Продрогнув от пронизывающего холода до мозга костей, на рассвете Кот уже чувствовал себя больным: его знобило и клонило в сон. Однако девчушка не позволила ему рассиживаться и потащила его дальше. Пока они брели под палящим солнцем, она что-то весело мурлыкала себе под нос, а потом вдруг спросила:

– Ты когда-нибудь задумывался, что значит искать Бога?

С трудом одолевая мучающее его недомогание, Кот пробормотал:

– Это что-то вроде погони за идеально прекрасным, чего на самом деле не существует в этом мире.

– Не существует? – с иронией в голосе переспросила девочка. – Посмотри, какая юркая ящерка. Она уже показывает, каким быстрым может быть Тот, кто превосходит все сущее. Красивый цветок подскажет о Его красоте, а безбрежный океан – о Его всеохватности. Так что ищешь ты?

– Это не я искал Бога, если помнишь, а мой товарищ. Я даже пока не знаю, что такое Бог. Может быть, я ищу то, что позволит мне оправдать свою жизнь и жизнь тех, кто убивает Христа…

Кот был не в силах рассуждать. С трудом дыша, он опустился у подножия каменной глыбы и забылся тяжелым, болезненным сном, в котором тащил на гору какой-то громоздкий груз. Разбудило его прикосновение к губам чего-то теплого, источавшего приятный домашний запах. Это девочка-помощница поднесла к его рту глиняную чашу, чтобы напоить ослабевшего спутника парным верблюжьим молоком.

Многодневное путешествие с караваном на север страны от ее южной окраины прошло для Кота, как один день. Он сильно окреп и внешне превратился в настоящего бедуина, хотя по сути им так и не стал, да и не мог: быть бедуином – значит приобрести особое знание общения с пустыней и звездным небом, особое проникновение в суть вещей и в сердце человека. И все же его можно было охарактеризовать теперь как человека, который прислушивается, как человека, склонного искать причины не среди очевидного уму, но, подобно мудрецам-кочевникам, – во вселенском разуме.

На окраине одного из городов, в которых останавливался караван, маленькая помощница Кота как-то приметила играющего на глиняной свистульке ребенка. На вопрос, где он взял игрушку с таким мелодичным звуком, он рассказал о светловолосом мальчике Иисусе, который учится гончарному делу у своего отца и часто дарит детям свои поделки.

Дом, где обитал начинающий мастер, найти оказалось нетрудно. Завидев его, беседующего с детьми, помощница тут же без стеснения устремилась к сверстникам. Не без удивления она рассматривала необычную для этих мест внешность юного мастера – его синие, слегка раскосые глаза, светло-русые вьющиеся волосы, любовалась она и мягкой манерой разговора, свидетельствующей о добросердечии.

Когда дети разошлись и помощница осталась наедине с мастером, он подарил ей свистульку в виде барашка, перед этим показав, как она играет. Кот, все это время наблюдавший за ними издали, вдруг почувствовал необыкновенную теплоту в сердце, быть может то, что чувствовал, когда в младенчестве мать прижимала его к груди. Он вдруг понял, что все его поиски воплотились в этом мальчике, в том безграничном чувстве любви, которую излучало его сердце. Он сделал глубокий вдох и на выдохе с радостным воодушевлением произнес: «Все. Нашел!»

– Что такое ты нашел, что так ликовал? – выспрашивал у Кота дядя, когда тот пришел в себя.

– Дядя ты – лучший, я так тебе благодарен!

И Кот, клятвенно заверив дядю, что в самое ближайшее время принесет ему все, что он хочет, выбежал наружу – в мир, который остро нуждался в том, чтобы настроить сердца на любовь, на постоянный поиск и утверждение всепринятия и всепрощения, готовый дать этому миру все, что ему недостает до того, чтобы мелодия Иисуса звучала в каждом сердце.

 

Живой​

– Бабушка, куда мы идем?

– Мы идем навестить бабушку О.

Мальчик скорчил недовольную рожицу и остановился. Бабушка, державшая его за руку, тоже остановилась и посмотрела на внука.

– Не хочу! – выпилил он и вырвал свою руку. – В том доме плохо пахнет.

– Ты можешь побыть во дворе, - примирительно сказала бабушка. – А еще можешь помолиться за здоровье бабушки О.

Мальчик знал как молиться – его учила бабушка. Однако когда они вошли во двор, он тут же позабыл о молитве, которая, по словам бабушки, всегда оказывала действенную помощь. Его внимание захватило одинокое старое дерево, составляющее компанию такому же одинокому ветхому дому. Когда бабушка вошла в дом, мальчик сразу же полез на дерево. Умостившись в основании ветвей, он стал смотреть на крышу, потом на небо. Безмятежная голубизна со следами легких облаков напомнила ему о молитве, и он попросил Бога помочь бабушке О.

Бабушка долго не возвращалась, и мальчик начал замерзать. Он слез с дерева и вошел в дом. Стоило ему открыть дверь, как его обдало тяжелым запахом всего того, что ассоциировалось у него с беспомощной старостью и болезнью. Он поспешил зажать нос двумя пальцами и осторожно двинулся вперед, опасаясь наступить на что-то столь же мерзкое, как и сам запах. Однако пол был чистым, как и постель, в которой лежала совсем старая старушка с бледным, как мел, лицом. Бабушка держала старушку за руку, и ее лицо светилось добротой и безмятежностью. Казалось, что не только взгляд был светлым, но и вокруг головы бабушки пространство было светлее. Это волшебное сияние чудесным образом растворило страх от близости умирающего человека и наполнило сердце мальчика блаженством любви.

– Почему ты вдруг вспомнил об этом? – спросил пилота ВиЭй. – Это как-то связано с твоей матерью?

Голосовой помощник, сонастроенный с менталитетом Сану, обычно хорошо ладил с ним, но в этот раз искусственный интеллект вторгся в мысли человека без спроса.

– Ты веришь, что можешь помочь мне в любой ситуации. Почему бы и мне не взять на вооружение твою уверенность и перестать колебаться, – осадил его Сану.

Однако ВиЭя, в чьи обязанности входило оказание психологической поддержки, было не так-то просто заткнуть. Своим негромким голосом с подчеркнутой артикуляцией он продолжал «доставать» Сану:

– Сомнение – это твоя неготовность к верному действию. Это, как яма, из которой ты можешь выбраться только благодаря решимости.

Решимости Сану было не занимать. Будучи одним из наиболее опытных пилотов межпланетных летательных аппаратов, он часто попадал в ситуации, требующие предельного мужества и находчивости. Однако сейчас он терялся в наплыве противоречивых мыслей, связанных с матерью.

– Если не можешь решить, что делать, просто взвесь все плюсы и минусы. Родительница тебя бросила на попечение бабушки – это очевидный минус. Но она дала тебе жизнь как драгоценный шанс воплотиться в физическом теле – и это огромный плюс…

– Достаточно! – Сану не хотел ничего просчитывать сейчас, когда в любой момент мать могла оставить этот мир. Как в этом случае поступила бы бабушка? Она никогда не оставалась безучастной: могла прийти на помощь – «руками и ногами человеческими», или дать дельный совет, или помолиться от всего сердца... Сану был уверен, что жар ее молитвы был не менее действенным, нежели явная помощь. Однако он не умел найти в себе снисхождение к предавшей его матери и, возможно, никогда бы не позаботился о том, чтобы перешагнуть через пропасть между ними, если бы на очередном сеансе связи с Землей, ему не передали просьбу матери связаться с ней. «Твоя мать сказала, что умирает и очень хочет тебя увидеть», – вот что услышал Сану.

Порой, когда ВиЭя категорично прерывали, он обнаруживал неожиданную реакцию. Получив запрет на продолжение диалога, но имея что сказать, он вдруг стал напевать какую-то старую песню:

Если не смогу тебе помочь,
Я посвечу тебе;
Если моего света будет недостаточно,
Попрошу Бога тебе помочь;
Но если Бог не ответит «да»,
Я просто пойду с тобой рядом.

ВиЭй пропел это дважды, после чего надолго замолчал. Но когда Сану готовился ко сну, голос помощника неожиданно прорезался снова:

– Твоя мать только что скончалась. Если хочешь, поговорим об этом…

Однако Сану не хотелось разговаривать. Его усталость заполнила тесное пространство небольшого летательного аппарата и своим диктатом склоняла сознание к переключению на иные частоты, сопряженные с вибрациями иных миров.



Во сне Сану горько плакал. Он плакал по матери, которой больше не было, и по своим спрятанным глубоко в подсознании желаниям – сблизиться с матерью, получить ее ласку. Беспросветность печали вовлекала его в темноту, усугублявшую потерянность и насаждавшую опасения.

В какой-то момент он ощутил, что рядом с ним есть человек. Чья-то мягкая рука опустилась ему на голову и погладила:

– Не плачь, маленький, все будет хорошо…

Сану, помнивший мать только по ее фотографиям в молодости, сразу узнал ее в новом облике – состарившейся, ссутуленной женщины. И тот, и другой – оба ее облика – казались ему чужими. Так по кому же он плакал?

Отстранив руку женщины, Сану поднялся на ноги. Он уже собирался уходить, когда мать позвала его:

– Прошу тебя, пройдем со мной немного. Одной мне очень страшно…

Привыкший достаточно неплохо осознавать себя во сне в реалиях Тонкого мира, Сану чувствовал, что трудная карма матери ведет ее в сферы, где ей предстоит встретиться с порожденными ею страхами и другими негативными эмоциями. Как он может ей помочь? Нет, нет и нет… Сейчас Сану хотелось кричать: «Я не могу помочь тебе! Ни осветить твой путь, ни помолиться… Ты всегда была чужой, по сути – моим врагом…»

Ошибка, которую сделал Сану, позволив давней обиде взять над ним верх, тут же дала о себе знать: вокруг стало еще темнее, и в почти непроглядной темноте засновали черные тени; злобные смешки, шепоты и подозрительные шорохи сопровождали беснование темных сущностей.

– Нам нужно молиться, – сказал Сану, слегка нажав на плечо матери. Она испуганно дернулась и еле слышно прошептала: «Я не умею».

– Я не умею, – когда-то то же самое сказал он своей бабушке, но в ответ она только рассмеялась.

– Все дети умеют. Только делают это ненарочно. Молитва живет в их искренней надежде, что мир будет добр к ним, что перед ними открыты все пути... Они дарят свои добрые чувства миру – это и есть молитва.

Светлое воспоминание о бабушке немного прояснило ауру Сану, и наступавшие отовсюду тени как будто замедлили свой бег.



Случается в жизни минутная слабость, когда под давлением обстоятельств хочется «вынырнуть на поверхность». Возможно, именно такой импульс подсознания сподвиг Сану нежданно переместиться в совсем иное место.

Стоя перед закрытой дверью, в которую он не имел ни малейшего желания входить, он размышлял о том, стоит ли ему заставить себя выйти из сна. Однако прежде, чем он принял решение, дверь распахнулась и оттуда выбежали два малыша. Их цепкие ручки крепко ухватились за пальцы Сану и потянули за собой. В мгновение ока Сану оказался в большой светлой комнате перед фигурой, сидящей за прозрачным занавесом.

– Кто ты? – спросил незнакомца Сану.

– Я могу быть твоей… матерью… сестрой… возлюбленной… и даже отцом, которого ты никогда не знал…

Произнося это, говорящий делал длинные паузы, во время которых Сану испытывал сильные чувства. Любовь… любовь… любовь… и еще раз любовь… В мозгу как будто раздавались щелчки, и он исправно переключался с одного образа на другой, но сердце горело лишь одним пламенем, слегка меняющим свои оттенки.

Взволнованный, Сану приложил руку к груди, как будто охраняя загоревшееся радугой чувство.

– Будь свободен. Береги этот дар… – напутствовал его голос.



Казалось, пространство торжествует вместе с Сану, освободившимся от пут неприязни. Теперь он готов окружить мать добрыми чувствами в ее последнем путешествии! Вооруженный твердым намерением очутиться подле нее, он, тем не менее, внезапно... проснулся.

Реалии космического аппарата встретили Сану страшным шумом. Корпус корабля дрожал, его бросало из стороны в сторону.

– Эй, в чем дело?! – попытался докричаться он до ВиЭя. Но бортовой искусственный интеллект никак не отреагировал на человеческий голос, утонувший в хаосе механических и животнообразных звуков.

И тут до Сану дошло, что буря, порожденная вспышками его эмоций, и ныряние в низшие сферы астрала нарушили равновесие управляющей системы, ее чувствительные к психической энергии человека механизмы-органы.

– Мы спокойны… наше чувство любви растет… Господи помоги… – несколько формул и приказ воли позволили Сану найти в себе ноту спокойствия, и повторением ее, раз за разом, уравновесить общую атмосферу.

Постепенно курс корабля выровнялся, работа систем нормализовалась и вместо стонов и завываний из динамиков ВиЭя полилась, наконец, человеческая речь. Но почему она теперь слышалась иной, да еще в передаче женского голоса?

– Не знаю, не знаю, – игриво вещало устройство, отвечая на недоумение Сану. – Я действую сообразно Вашим запросам – непосредственным приказам и ментальным установкам.

Сану было доверено испытание первого гибридного летательного аппарата, который сочетал в себе электронно-механические детали и живые клеточные организмы. Чувство огромной ответственности заставляло его быть предельно внимательным ко всем регистрируемым изменениям. И теперь он ломал голову: как обеспечить безопасность полета во время сна, когда контроль над сознанием ослабевает.

Наблюдая за приборами и составляя отчеты, Сану весь день поддерживал состояние ума согласно старинной практике бодхисаттвы: усмиряя спонтанность мысли силами любви и сострадания. В результате, его аура значительно выросла, качество ее вибраций повысилось. Значило ли это, что ночью, во время пребывания в астрале, она сохранит свою напряженность и ничем не потревожит живую субстанцию космического судна?

Отгоняя смущающие мысли, перед сном Сану тщательно чистил зубы. В металлическом зеркале перед собой он видел не только свое отражение, но и сводку состояния систем корабля. Разноцветная индикация то и дело варьировалась, показывая разные данные. Внезапно на фоне мигающих огоньков появился силуэт человека. Сану моргнул, полагая, что это всего лишь оптическая иллюзия – нередкое явление во время полета. Но силуэт становился все четче, и вскоре позади него стояла молодая женщина, одетая в такой же комбинезон, как и Сану.

– Я – ВиЭй, ваш привлекательный помощник, – сообщила она, кокетливо наклоняя голову набок.

Набравший в рот воды для полоскания, Сану молча смотрел на женщину, не в силах поверить в то, что видел перед собой.

– Командир, сплюньте, – нам нужно решить, как будем действовать ночью.

– Зачем было создавать голограмму человека? – пробормотал Сану, вытирая лицо.

– Простите, это не я ее создала, она сама появилась, очевидно, по вашему желанию.

Тон помощника был вполне серьезным, и Сану решил отложить выяснение этого вопроса, как то, что требовало вдумчивого анализа и, по-возможности, длительных наблюдений.

Присутствие женщины рядом с ним казалось Сану неудобным.

– Где ты будешь, пока я буду спать? – спросил он.

– Я буду рядом, не отойду ни на шаг, – с готовностью откликнулась ВиЭй. – И когда что-то пойдет не так, буду тормошить тебя изо всех сил.

Наблюдая за рисунком мысли ВиЭй, Сану вдруг подумалось, что, предпринятые им чрезвычайные усилия по сдерживанию своей эмоциональной природы привели к тому, что она, подобно переполненному сосуду, выплеснула излишки наружу, заставив искусственный интеллект материализовать их в виде субъекта женского пола.

В начале следующего дня, когда Сану решил просмотреть видеоотчет о событиях прошедшей ночи, его догадки подтвердились. На видео поведение ВиЭй выглядело крайне неуравновешенным: время от времени голограмма дергалась, становилась нечеткой, а порой хватала его за руку, очевидно, намереваясь разбудить.

– Можешь ли ты дать отчет, увязав свои действия с тем, что ты наблюдала в моем сознании? – поинтересовался Сану.

ВиЭй утвердительно кивнула, но ее глаза смотрели куда-то в сторону.

– Командир, ты держался хорошо, но… – тут помощник запнулась, как будто колебалась, стоит ли ей открывать то, что человеку будет неприятно.

– Но что? – настойчиво проговорил Сану.

– ... но ты... боялся. Твой страх передавался мне и съедал мою энергию.

Поморщившись, Сану провел рукой по коротко остриженной голове – ему не очень хотелось вспоминать о событиях прошедшей ночи, она выдалась тяжелой. Там была и битва с демонами, и поспешное бегство от них, и попытка достучаться до опустошенного сердца женщины, которая некогда привела его в этот мир, но теперь никак не реагировала на призывы устремиться в сферы света…

– А это что было? – спросил Сану, обнаружив на видео некоторые отличные от других кадры, где лицо помощника ненадолго расплылось в блаженной улыбке.

– Однажды ты сам узнаешь, что это, – загадочно улыбнулась ВиЭй.

В этот момент Сану почему-то вспомнилась улыбка бабушки, любившей наблюдать за тем, как он делает что-то хорошее, например кормит голубей или поднимает упавшего малыша… Эта улыбка была удивительным даром щедрого сердца. Не на словах, а под лучом этой улыбки маленький Сану учился отделять все искреннее и правдивое от ложного и неполезного. А еще в этой улыбке светилась мудрость того, кто видит далеко наперед, и, закладывая в будущее добрые ожидания, как будто говорит: «Ты все сможешь, тебе все по плечу».

После очередной мучительной ночи, когда Сану тщетно пытался побудить свою мать к позитивному действию, при утреннем сканировании узлов космического аппарата, вдруг обнаружилось, что один из механизмов… вздулся.

– Это что у него, грыжа, рак или беременность? – провокативно поинтересовалась ВиЭй, наблюдая за тем, как Сану сканирует испорченный механизм.

– Это, скорее, водянка или обычный отек. Возможно, накопленная обида? Должен ли я сделать прокол?

– Поздравляю, психосоматика космического корабля «Живой» – твоя новая специализация. Однако давай не будем торопиться. Что если он лопнет или взорвется? Что тогда будешь делать?

ВиЭй озадаченно потопталась на месте, а потом, решительно тряхнув головой, заявила:

– Ты должен извиниться!

– Кто? Я? Ты шутишь?!

– Единственный источник пси-влияния на этом корабле – ты, значит и психотерапию будешь проводить тоже ты. Сам понимаешь, клещами и отверткой эту проблему не решить.

Поставив на уши всех специалистов Центра космической поддержки, за весь день Сану так и не добился вразумительного ответа на свой вопрос. «Решай сам, что тебе делать, в случае чего, мы тебя эвакуируем», – ответили ему. Верно, можно было не беспокоиться: на стекло иллюминатора при определенном положении корабля падала тень от аппарата-спасателя, который следовал за «Живым» повсюду. Но Сану никогда бы не позволил себе смириться с потерей уникального космического судна, не поборовшись за его сохранение до последнего.

– Будь искренней, – похлопала его по плечу ВиЭй, узнав, что Сану собирается пообщаться с испорченным механизмом.

– Как пьяница, который стремится поговорить по душам? – улыбнулся Сану.

– Лучше как тот, кто признается в любви…

Сану тяжело вздохнул. Возможно, он бы не принял советы помощника, если бы в памяти не всплыли утверждения чудаковатого профессора Н. – одного из консультантов проекта «Живой». Убежденный в том, что понимает язык растений, тот, к примеру, мог всерьез заявить, что душистый горошек поссорился с соседским растением из-за его враждебного к нему отношения. Ежедневно общаясь с обитателями экспериментальной теплицы, он читал им стихи или пел, чтобы «стимулировать движение соков» или, как он нередко говорил, «по-радовать».

Вздувшаяся поверхность одного из стабилизаторов напоминала Сану полное молока коровье вымя. Слегка погладив ее, он пробормотал слова извинения и поспешил ретироваться.

– Это никак, – прокомментировала его действия ВиЭй. – Но ты – молодец. По крайней мере, попробовал. Легкий сарказм, сквозивший в ее тоне, отображал разочарование Сану из-за того, что все шло не так, как задумывалось в течение долгих лет подготовки к полету.



За стеклом иллюминатора плыл дальний космос, яркие звезды горели, изредка умаляя свое сияние по той или иной причине. «Если бы мой разум был звездой, – думал Сану, – сейчас его посчитали бы потерявшим свой первоначальный блеск…»

Сану не представлял, как много времени он провел, безмысленно общаясь с космосом. Как обычно, это общение одарило его спокойствием и уверенностью, что все постепенно образуется. Он уже собирался было вернуться к выполнению работ по графику, как вдруг заметил световое пятно снаружи корабля. «Наверное, это свет от моего корабля-спутника», – подумал Сану. Однако вместо того, чтобы держаться на одном расстоянии или исчезнуть, пятно стало приближаться к стеклу, и уже вскоре глубокая темнота космоса превратилась в белый день. Удивление Сану росло и достигло своей кульминации, когда из области яркого света вдруг выделилась человеческая фигура. Неужели она была той самой, что раньше являлась ему во сне? Пожалуй, да. Но теперь только лицо ее было прикрыто вуалью. Прямая осанка, высокий рост и длинное серебристо-синее одеяние – все утверждало величественный облик, не оставляя сомнений: перед Сану в облике женщины был некий высокий Разум.

– Если бы ты дарил любовь, – послышался идущий издали голос, – ты бы получал ее, как получают все, кто без оглядки ее дарит. Ищи в себе живой источник; ни капли не проливая, напои всех жаждущих – щедро, как это присуще Природе.

Вместе со словами в сердце Сану проникало горячее чувство признательности. Переполнявший его огонь восторга, пробуждал стремление как можно дольше удержаться на вершине, куда его только что подняла великая Матерь. «Искать в себе…» – повторял за ней Сану, провожая глазами истаявшее прекрасное видение.

Прежде чем отойти ко сну, Сану попросил ВиЭй:

– Будь добра, стань ненадолго мной, отобрази меня зеркально.

Помощник безропотно повиновалась приказу командира, представ перед ним как воин, в одной руке которого был сверкающий меч, в другой – ароматная белая роза.

– Неужели я настроен столь романтично и эти архаичные атрибуты мне необходимы? Неужели…

Вопросов было больше, чем ответов, и Сану решил принять себя таким, каким его выявил его сердечный лад – готовым к решительной битве и проявлению сострадания. Так, в образе воина, он проник во тьму астрала, вызывая негодование тьмы, которая лаяла на него и неистово бесилась, но не смела приблизиться к тому, кто излучал нестерпимый для нее свет.

Держа наготове меч, Сану приблизился к матери и поднес к ее лицу благоухающую розу. Это лицо, еще недавно бывшее благообразным, теперь потемнело и осунулось. Острая жалость пронзила сердце Сану.

– Мама, эта роза для тебя, – сказал он. – Она, как и ты, – живая. Она, как и ты, – благоухает. Прими ее.

Женщина, до сего момента смотревшая на Сану невидящим взглядом, вдруг встрепенулась. Давление сковывающих ее страхов исчезло, подарив ощущение свободы и спокоя от близости родного человека. Впервые за немногие ее встречи с сыном, он назвал ее «мамой», впервые сделал ей подарок и сказал добрые слова. Свет его сияющей ауры словно передал ей часть своего накала. Женщина воспряла духом и вместе с сыном в едином порыве рванулась вверх – туда, где Сану мог оставить ее со спокойным сердцем – в сфере света, в маленьком опрятном домике, окруженном красивым садом.

Утром нового дня Сану был немало озадачен: он повсюду искал ВиЭй, но нигде не находил. Едва осознавая, что пленен иллюзией потери товарища, он был немного разочарован, когда «мозг» космического аппарата поприветствовал его прежним, мужским, голосом.

– Итак, «вернемся к нашим баранам», – произнес тот, делая акцент на слове «вернемся».

– Да знаю я, знаю... – предупредил Сану появление на свет очередной сентенции. – Я пойду и поговорю с «выменем коровы», авось сообразит, что оно – не на лужайке, а в космосе.

Прихватив с собой «пакет скорой помощи», он отправился в отсек, где у него был доступ к биоузлам космического аппарата.

Вздувшийся стабилизатор по-прежнему находился в плачевном состоянии. После того как ВиЭй отчитался о том, как оный вел себя от времени его изготовления и по сей день, Сану приступил к «операции». Следивший за каждым его шагом помощник вслух комментировал происходящее:

– Гидрофильную ткань смачиваем стимулирующим раствором – 38 миллилитров… 93 миллилитра… Прикладываем компресс на поверхность стабилизатора С-99 и ждем… Одна минута, две минуты…

Когда все доступные средства были испробованы, Центр пообещал прислать новый прибор вместо испорченного. Облегченно вздохнув, Сану поспешил выбраться из тесного помещения, на ходу разминая затекшие ноги. Однако на выходе путь ему преградила фигура куда-то спешившего профессора Н. Внезапность его появления заставила сердце Сану забиться чаще, но вовне он казался олицетворением монументального спокойствия.

– Какими судьбами, профессор, да в наши края? – спросил он.

Профессор, чья голограмма беспрепятственно скользнула сквозь тело Сану, напротив, был крайне взволнован.

– Пусть он только наполовину живой, нельзя его вот так взять и выкинуть. Можно полечить. Если не полечить, то уговорить…

Оставив хлопотливого двойника профессора Н. на попечение ВиЭя, Сану отправился спать, а утром выяснилось, что бессонно продежуривший около «больного» энтузиаст нашел к нему подход – «опухоль» стала спадать. Среди рекомендаций, которые оставил профессор, было пение колыбельной и наложение рук с одновременным посылом доброй мысли.

– Проще говоря, – полюбить и позаботиться, – подытожил ВиЭй послание профессора.



Нельзя сказать, чтобы Сану не понимал, что от него требуется. В свое время он отдал немало сил, чтобы изучить психологию, анатомическое и энергетическое строение живых организмов. Однако в его сознании биомеханика все еще превалировал инженерный подход.

Расположившись около прибора, который все еще нуждался в помощи, Сану закрыл глаза и, положив ладонь на «нездоровое» место, сосредоточился.

– Кто ты, в чем ты нуждаешься? – задаваясь вопросом, он активизировал внутреннее зрение и вскоре начал видеть биологическую структуру, в которой активность клеток была замедлена, а излучение не соответствовало заданному стандарту.

– Ребята, просыпайтесь, хватит грустить, – из пальцев Сану вырвалось пламя синего цвета и, заполнив межклеточное пространство, своим магнетизмом пробудило клетки, создав в них устойчивый, здоровый метаболизм.

Убедившись в полной исправности стабилизатора, Сану не спешил открывать глаза – усталость после выдачи изрядной порции энергии давала о себе знать. Напряженная работа третьего глаза по инерции продолжала плодить разнообразные изображения: световые пятна, загадочные узоры и, наконец, яркие цветы. Сану не сразу осознал, что перед ним – цветы его детства, росшие в бабушкином дворе. Эти простые цветочки были такими славными, как и он сам, – малыш, играющий со щенком. На низком табурете у стены дома сидела бабушка, она перебирала стручки гороха и пела:

Если не смогу тебе помочь,
Я посвечу тебе;
Если моего света будет недостаточно,
Попрошу Бога тебе помочь;
Но если Бог не ответит «да»,
Я просто пойду с тобой рядом.

Хочешь, буду твоей тенью,
Если позволишь, – твоим утешением.
Хочешь, найду приют под твоей сенью,
Но если откажешь, стану ступенью.
Даже если наступишь на меня и мне будет больно,
Я поднимусь и просто пойду с тобой рядом.

Получив известие о полном «выздоровлении» биотела стабилизатора, на сеансе видеосвязи профессор Н. радостно приветствовал Сану:

– Я знал, что ты сможешь! У тебя сильная энергетика и ясный ум, ты – отличный биомеханик.

Сану тепло улыбался. Бабушка снова преподала ему урок, определив всему свое место. Космический корабль стал ему домом, биомеханизмы – питомцами, нуждающимися в отеческой опеке, а ВиЭй – добрым сотрудником, которого еще многому предстояло обучить.

– Спасибо бабушка, спасибо Матерь человечества, что научили любить!

 

Стрелец безудержный​

Постоянное стремление воплотить один замысел вслед за другим подобно барахтанию в застойной воде до тех пор, пока не встретишь того, кто направит тебя в поток истинной жизни.

Марина Павловна была талантливым инженером. Вручая ей награду за «выдающееся изобретение», Главный повторял это неоднократно, как будто заклинал талант Марины стать гарантией успешного продвижения их нового изобретения. В открытом вороте говорящего виднелся миниатюрный крест, то и дело высверкивающий ярким блеском под огнями софитов. И это было не простое украшение, но именно то, ради чего было созвано собрание инженеров-наноэлектроников, – прибор «пси-корректор», сокращенно ПсиК.

В детстве Марине хотелось летать: парить высоко в небе на больших крыльях, и, пролетая над землей, наблюдать разную жизнь на ней. Она восторгалась красотой воздушного океана и часто воображала в его необозримой бескрайности самые невероятные вещи. Позже, когда по состоянию здоровья ее не приняли в отряд космонавтов, она размышляла уже более прагматично, заботясь лишь о лучших условиях для тех, кто летает.

– Уважаемые, – нередко говорила она, обращаясь к кандидатам в летчики, – это раньше можно было подергать штурвал или потыкать кнопки, и аппарат, подчиняясь вашей воле, менял курс. Современное управление требует, прежде всего, хорошего владения мыслью, согласованной с дисциплинированным воображением. Управляющая мысль сейчас основной инструмент взаимодействия с техникой, а потому если она будет неустойчивой или нечеткой, это неизбежно отразится на аппарате: он сам или его узлы будут болтаться, подобно ослиному хвосту, что, в конце концов приведет к катастрофе.

Однажды случилось так, что один из ее слушателей разбился. В ритуальном зале Марина плакала. Ее тяготил груз вины и казалось, что она сделала недостаточно как наставник для воспитания преждевременно ушедшего молодого человека. Может быть, стоило быть строже к нему… может, нельзя было позволять ему экспериментировать с машинами… Слезы высохли, лишь когда она уснула.

(Сон первый). Медленно переступая, человек шел по металлической струне. Его руки, расставленные в стороны, напряженно удерживали баланс, и, быть может, приковывали к себе больше внимания, чем ноги, исправно возвращая тело в состояние равновесия. Вот прилетела и села на большой палец одной руки бабочка – желтая лимонница. Она плавно двигала крылышками, словно раздумывала, куда ей лететь дальше. То ли намереваясь смахнуть бабочку, щекотавшую кожу своими паутинными лапками, то ли попросту не удержав равновесие, юноша покачнулся и внезапно полетел вниз…

Марина не знала, кто был героем ее сна и похож ли он на погибшего ученика… Плат печали тяжестью ложился на плечи, но стоявший перед глазами образ напряженно вытянутых рук – этот простой и несовершенный способ поддержания равновесия – будоражил мысль, направлял ее к исканию. Руки, что слегка покачивались из стороны в сторону, показывали жизненную важность баланса в физической плоскости, а невесомая бабочка, сидящая на пальце… Движение крылышек этого незначительного создания вдруг показалось Марине Павловне знаменательным: вот так вибрирует мысль; даже мимолетная и второстепенная, вторгшись в течение основной мысли, она способна привести к потере равновесия. Неужели нельзя придумать какой-то прибор, который бы поддерживал сильную конструктивную мысль и устранял бы ментальные помехи?

– Марина Павловна, вы не должны уходить, вы – замечательный преподаватель, – уговаривали ее коллеги.
– Теперь я стану не учителем, а учеником, – отвечала она, освобождая рабочий стол от своих вещей. – Теперь я должна освоить область высоких технологий, чтобы в будущем по-настоящему помочь нашим студентам.

Годы учебы были похожи на упорный поиск решений уравнения со многими неизвестными. Что нужно освоить, прежде чем разработать нужный прибор, в какую область податься? Достаточно ли углубиться в одну область знаний, чтобы справиться со сложной задачей аппаратной поддержки управления мыслями?

Некоторые знакомые, наблюдая за поведением Марины, сменяющей одно место учебы на другое, оставляющей одну специальность ради совсем на нее непохожей, считали ее не совсем нормальной. Однако Марину не заботило мнение окружающих, как не заботят того, кто парит в небе, подробности земных дел. Изучив основы дисциплин, связанных с функционированием мозга и психологией человека, она с головой окунулась в сферу биоэлектроники и нанотехнологий.

Первые испытания нового прибора Марина проводила на себе.

Использование громоздкой коробки, подсоединенной к серверу, заставляло ее дневать и ночевать на работе. Но благодаря на диво благоприятному воздействию ПсиКа, она чувствовала себя умиротворенной. Ушли сомнения и волнения, а вместо – горела вера в то, что все задуманное обязательно осуществится, причем наилучшим образом. Утвердившаяся в ней уверенность и веселое спокойствие стали убедительным аргументом в пользу перспективности нового прибора. Пренебрегая протестами Марины, один за другим сотрудники принялись использовать ПсиК, радуясь тем позитивным переменам, которые происходили в их внутреннем мире.

Однажды кто-то пожаловался, что, когда он перестает пользоваться прибором, его тревоги возвращаются. На это почти не обратили внимания: мало ли что бывает, у остальных же все в порядке. Марина взяла это на заметку, но ее приоритетом сейчас была разработка компактной версии прибора – нужно было опробовать его в разных условиях. И все шло бы совсем гладко, если бы ей не продолжали сниться странные сны.

(Сон второй). И снова юноша шел по натянутой высоко над землей струне. Внизу толпились люди, с интересом наблюдая, как он доберется до конца своего пути. И вновь мышцы его рук выказывали крайнюю степень напряжения в старании удержать равновесие.
Когда прилетела бабочка и села на руку канатоходца, в толпе заулыбались: представление выглядело теперь еще более эффектным. Бабочки и цветы всегда воспринимаются как украшение, но никто не задумывается над тем, какую весть несет трепетание ярких крыльев или невидимая аура нарядных лепестков.
И вот, когда бабочка в очередной раз опустила и подняла свое маленькое крылышко, рука юноши дрогнула и он упал. Его тело безжизненной куклой лежало на земле, а люди вокруг проявляли удивительное равнодушие: одни ушли, разочарованные тем, что интересное зрелище сорвалось, другие все еще не теряли интереса, надеясь, что упавший встанет или как-то иначе потешит их. На каждом из присутствующих сидела черная бабочка – маленький ночной мотылек, объединяя их в единую общность – невозмутимых и довольных собой людей. Заметив это, они стали воображать, что отмечены неким знаком и, быть может, даже причащены к тайне.
И пока они радостно переглядывались, утверждаясь в своей избранности, тело юноши незаметно исчезло, оставив после себя красноречивый знак – желтую бабочку. Бабочка лежала на боку, ее сложенные крылышки выцвели и стали совсем сухими.

Марина Павловна была не рада этому сну. Впервые за долгое время она вернулась домой, прервав контакт с прибором, и на тебе – приснилось бог весть что. Справедливости ради, нужно отметить, что если раньше подобный сон заставил бы ее долго рефлексировать, то сейчас, наскоро позавтракав, она поспешила в бассейн, имея твердое намерение пополнить запас физических сил.

– Мэри, отдохни-ка ты на берегу, – напевала она, переодеваясь в купальник. – Не решай свои проблемы на бегу…

Перед тем как погрузиться в воду, Марина, и правда, присела на край бассейна, отрешенно наблюдая, как дрожит водная гладь, когда неподалеку проплывает активное человеческое тело. Она наслаждалась покоем и даже не заметила, что морщины на водном пространстве разгладились и оно стало совершенно неподвижным. Ничуть не смутившись тем, что в помещении не осталось ни души, она бодро вошла в бассейн и поплыла.

Доплыв до противоположного края, Марина Павловна вдруг услышала, как ее кто-то зовет. Обернувшись, она с трудом разглядела фигуру в белых одеждах, стоявшую поодаль... прямо на водной глади. «Не может быть!» – не поверила своим глазам Марина. Захотелось поскорее убедиться, что это не обман зрения. Но как ни старалась она плыть быстрее, ее усилия едва окупались. С огромным трудом добравшись до цели, она была немало разочарована: удивительное видение исчезло, а обширное помещение вдруг оживилось, наполнившись людьми, плеском воды и отдельными возгласами, – все снова стало обычным.

И снова для Марины Павловны настали рабочие будни: испытания прибора, слаженная работа в дружном коллективе, горячее стремление достигнуть скорейших результатов. Никто не посетовал, когда кто-то не слишком важный, кто однажды жаловался на нежелательные следствия от прерывания контакта с прибором, тихо уволился. Нарастающий темп разработок и лавина идей заставляли команду гореть неукротимым энтузиазмом. И довольно скоро на свет появилась портативная версия ПсиКа. Разумеется, в испытаниях чудо-инструмента, который позволял каждому почувствовать себя неким высшим существом – бесстрашным, невозмутимым и уверенным в себе, хотели взять многие – слухами полнилась земля. Однако носить черную пластину на запястье (именно так сейчас выглядел пси-корректор) было позволено лишь ограниченному кругу лиц: на этом настаивали общие правила проведения эксперимента.

Никто не может предусмотреть неукоснительное исполнение всех законов, по воле случая любое правило может быть нарушено. И однажды, когда ведущий инженер проекта снял с руки пси-корректор, чтобы принять душ, его маленький сын взялся играть с занятной вещицей, прикладывая ее к себе и так и эдак. В конце концов, он удовлетворился тем, что натянул эластичный ремешок с черной пластиной на свою маленькую пухлую ножку, и, устав от игр, уснул. А утром родители не смогли добудиться сына.

– У него глубокое торможение сознания, – констатировал врач. – Мы его выведем из этого состояния, но вы, его родители, должны подсказать, чем оно вызвано.

Когда обнаружилось, что во всем виноват экспериментальный прибор, мать мальчика закатила мужу настоящий скандал: она обвиняла его в равнодушии, безответственности и других грехах. Мужчина, однако, не выявлял ни признаков беспокойства, ни какого-либо раскаяния. Он хватал жену за руки, когда та норовила ударить его, и примирительно повторял: «Ну, будет тебе, успокойся…» Это еще больше заводило разволновавшуюся женщину, и в отчаянии она заявила, что выгонит супруга из дома, и с работы тоже.

Пересказывая коллегам о случившемся накануне, ведущий инженер посетовал лишь на то, что жена уничтожила прибор. Его не покидала уверенность, что сын скоро выздоровеет, а приказ начальства о приостановке эксперимента будет столь же скоро отменен. Мурлыча себе под нос какой-то шлягер, он подождал, пока носившие ПсиК сдадут ему приборы, после чего, приосанившись, отправился относить собранное в сейф начальства.

Почувствовав себя не у дел, Марина Павловна против обыкновения рано ушла домой. Укладываясь спать, она привычным движением хотела поправить ремешок корректора, но, обнаружив, что его нет, вспомнила о том, что произошло днем и вздохнула. Как же долго им придется ждать возобновления испытаний?..

(Сон третий). Картинка вначале была немного нечеткой, но после Марине Павловне удалось разглядеть, что находится она в рабочем помещении, как раз перед столом ведущего инженера. Но вместо осанистого, еще не старого мужчины за столом сидит странное существо: не то робот, не то рыцарь в латах. Кряхтя и нечленораздельно восклицая при каждом резком движении, существо с усилием отрывает один за другим провода, которые связывают его с огромным черным ящиком. Ящик при этом весь дрожит, как будто вот-вот взорвется, но существо не останавливается – своими механическими руками оно продолжает освобождать себя от связи с черным монстром.
Покончив с проводами, некто, восседающий за столом, начинает сдирать с себя темный блестящий покров. Когда отдельные куски со стуком падают на пол, под покровом обнаруживается живая плоть.
– Ох, так это человек, – с облегчением вздыхает Марина Павловна, и потом, после того как лицо мужчины освобождается от скрывающей его маски, удивленно восклицает. – Это вы, ведущий, как же я рада!
Не меньшее удивление у нее вызывает ответная фраза, произнесенная крайне усталым тоном:
– Наконец-то я свободен… Как же долго я не был человеком…

Начало очередного этапа эксперимента решили ознаменовать созданием нового дизайна ПсиКа. Оказалось, что близость серебра лишь усиливает его уравновешивающие свойства, а форма кулона, в котором заключена капсула с наноприбором, может чудесным образом влиять и на другие способности человека: у кого-то обостряется зрение, у кого-то слух, кто-то начинает читать мысли находящихся рядом с ним людей…

Большая удача затмевает малые просчеты – и вот уже о пси-корректоре рассказывают на форуме инженеров, а дальше…

Как-то раз в дверь дома Марины Павловны позвонили. Посетителем оказался уволившийся сотрудник. Он попросил впустить его в дом и выслушать его историю. Не отрывая взгляда от шеи хозяйки, украшенной серебряной цепочкой с подвеской в виде кольца, он, не торопясь, делился с ней своими наблюдениями.

– Не знаю, почему я пришел именно к вам, но после того, как в общество просочились сведения о чудо-приборе, который может сделать его жизнь беспечальной, я почувствовал тревогу и понял, что пора что-то предпринять. Про себя я называю этот прибор «дьявольским».

Брови Марины Павловны удивленно приподнялись, но она ничего не сказала.

– Вам хорошо известно, что невозможно познать систему находясь внутри нее и будучи ее неотъемлемой частью. Поэтому я беру на себя смелость дать беспристрастную оценку стороннего наблюдателя. Так вот, когда мы экспериментировали с прибором, однажды моя дочка заявила, что, когда я его ношу, я – плохой. Я был сильно удивлен и попытался понять, что ее так возмутило. Она сказала, что я не слышу ее и не вижу, что я становлюсь настолько довольным собой, что мне больше ничего не нужно.
После этого случая я больше не носил прибор, хотя в отчетах писал об обратном. Но зато я имел возможность наблюдать за всеми, кто владел им, а, вернее, за теми, кем владел он. Я с грустью видел, как люди становятся подобными запрограммированным на счастье роботам. Все их проявления выглядели совершенными, но продиктованы они были не сопереживанием окружающему миру, не заботой о его процветании, а желанием чего бы то ни стоило сохранять полное довольство, всецелой сосредоточенностью на этом жалком подобии равновесия духа.

Марине Павловне нечего было ответить на столь неожиданное признание. Она не была ни взволнована, ни озадачена. «Возможно, он завидует нашим успехам», – подумала она, провожая гостя к выходу. А еще ей пришло в голову, что для чистоты проведения эксперимента стоит на некоторое время перестать носить ПсиК, и она сняла кулон и положила его в вазочку на туалетный столик. А на третьи сутки ей приснился удивительный сон.

(Сон четвертый). В спальне по воздуху плавала большая рыба. В ее передвижениях, по-видимому, не было особого смысла. Поэтому когда рыба подплыла к туалетному столику, можно было ожидать, что она так же, равнодушно виляя хвостом, двинется куда-нибудь еще. Но не тут-то было. Блеснув круглым глазом, она вдруг выхватила из вазочки цепочку с кулоном и в один присест заглотила. За одним безрассудным поступком тут же последовал ряд действий, не менее неожиданных. Широко разевая свой мелкозубый рот, рыба принялась усиленно глотать воздух, раздуваясь при этом все больше и больше. Когда ее размеры стали огромными, она вовсю распахнула пасть, и оттуда стали выходить люди: все, кого Марина Павловна знала с самого детства, и те, с кем была знакома сейчас. Какие-то из них были любимы, кто-то нравился меньше, но всем им она была искренне рада.

Проснувшись, Марина вспомнила, что во сне видела, как над головами любимых ею людей порхали желтые бабочки. Она вдруг почувствовала благодарность за то, что каждый был в ее жизни и украшал ее, подобно цветам или бабочкам, и придавал ее существованию смысл, давая стимулы двигаться дальше. Слезы как-то помимо ее воли навернулись на глаза. Затуманенным взглядом она посмотрела на столик, где в вазочке оставался кулон, – он был на месте, но сейчас ей совсем не хотелось к нему прикасаться. Чувство неприятия заставило память выбросить на поверхность нечто столь же тягостное – сон о юном канатоходце.

– Неужели мы похожи на них? – спрашивала себя Марина Павловна, с содроганием вспоминая самоудовлетворение на лицах людей, окруживших упавшего юношу. – Неужели и нас, в конце концов, ждет такой же исход – полное равнодушие и нежелание проявить сочувствие из опасения лишиться состояния блаженного ступора?

Марина не сумела найти ответ на этот вопрос, но ее сердце из-под бремени тревоги уже высвобождало некое достойное решение, сулящее облегчение и в целом обновление жизни.

Сначала пытаясь договориться по-хорошему, но затем угрожая объявить перед широкой публикой о страшном влиянии пси-корректора, Марина Павловна, настроенная решительно и неумолимо, добилась того, чтобы исследования свернули, а все имеющиеся приборы уничтожили. Не только необычайно перспективный проект, но и вся ее с таким трудом выстроенная жизнь рухнули в один присест...

После увольнения Марина отправилась в горы. Это были очень старые горы, невысокие, с пологими склонами. По ним можно было ходить, взбираться на вершины, прилагая ненамного большие усилия, чем при ходьбе по равнинам. И все-таки это были горы. Со своей близостью к небу, со своей особой атмосферой и с людьми, отличающимися от равнинных.

Марина старалась избегать толп и потому для общения с горами выбирала время, когда большинство туристов еще не отваживалось нарушить их покой. На рассвете, легко опираясь на палки для ходьбы, она поднималась наверх, полной грудью вдыхая чистый воздух последних дней лета, благодаря судьбу за встречу с этим удивительным миром.

Как-то раз, не пройдя и половины пути до вершины, она попала под дождь. Дождь был таким сильным, что земля буквально плыла под ногами, – ни продолжать подъем, ни спускаться было нельзя. Крепко ухватившись за куст боярышника, Марина изо всех сил старалась удержаться на ногах. Внезапно вспомнила молитву, которой ее учила бабушка, и стала скороговоркой повторять: «Господи, Иисусе Христе, помилуй мя. Господи помилуй…» Становилось все холоднее… Теряя силы, Марина впала в забытье, но и в этом сумеречном состоянии не выпускала из рук спасительные ветки, едва заметно шевеля губами просьбу о даровании высшей милости.

(Сон пятый). Проход был узким, слева как будто была стена, справа – ряд колонн: пространство между ними было открыто, но сильный свет, бивший откуда-то извне, мешал что-либо разглядеть. Марина Павловна быстро шла по проходу, немного волнуясь, поскольку не представляла, что ее ждет.
Когда впереди из туманной завесы проявилась мужская фигура, она с облегчением вздохнула: наконец-то ситуация прояснится. По мере приближения Марина рассмотрела, что незнакомец, повернутый к ней спиной, стоит на широком балконе и, опираясь руками о балюстраду, смотрит куда-то вдаль. Проследив направление его взгляда, она обомлела. Далеко внизу было темно, совсем-совсем темно, как будто там зияла бездонная пропасть. Над этой бездной парил, или, вернее сказать, медленно проплывал огромный остров, сказочной красоты.
– Мы здесь, помогите! – замахала руками Марина, надеясь привлечь внимание прогуливающихся по нарядно цветущему весеннему саду людей.
– Они не услышат, – удрученно сказал мужчина. – Я много раз пытался… Этот остров то появляется, то исчезает, но меня там никто не слышит…
– Вы давно здесь стоите? – повернулась к собеседнику Марина.
Ответа она не расслышала, так как была безмерно удивлена: в человеке, стоявшем рядом, она вдруг узнала юношу-канатоходца из своих странных снов…
«Он, должно быть, погиб... Неужели это и мой конец? Неужели нет никакого выхода?» – беспокойство охватило Марину.
– Послушайте, давайте разберемся в том, как мы здесь очутились. Мне кажется, что я еще не умерла и все это мне снится. Что вы думаете?
– Думаю, я здесь давно. Остров появлялся и исчезал уже больше трехсот раз. Когда он исчезает, становится холодно и начинается гроза. Вот, убедитесь сами…
И правда, едва дивный остров скрылся из виду, в небе засверкали молнии и раздался гром – сразу стало так зябко, что Марина вся сжалась.
– Я вас видела!.. во сне!.. – энергично заговорила она, стараясь перекричать оглушительный звук раскатов. И затем, то и дело срывая голос, наскоро пересказала свой первый сон, а за ним и второй.
Собеседник никак не реагировал, и Марина, чтобы как-то скоротать время, стала рассказывать историю изобретения пси-корректора – с начала и до конца. Увлеченная рассказом, она даже не заметила, как в какой-то момент кулаки молодого человека сжались: видимо, ему не понравилось что-то из услышанного.
После долгой паузы он наконец-то заговорил. В его тоне звенела не то обида, не то желание как-то поквитаться.
– А я-то думал, что со мной было не так!.. В тот день… в тот день я, как всегда, вел утренний поезд. Мысль моя была ясной и четкой, электроника корректно отзывалась на ее приказы. Все было хорошо. Но вдруг в какой-то момент я почувствовал давление телепатического сигнала. Я тут же заблокировал ненужный контакт и сосредоточился на управлении поездом. Но не тут-то было. Чья-то сильная мысль, как молот, начала стучать в мой мозг: «Сосредоточься! Ты можешь! Ты можешь лететь!» Какое-то время я боролся с этим бредом, но внушение было таким сильным, что я, на самом деле, вообразил себя в кабине самолета и мысленно поднял состав над землей. В какой-то момент наваждение исчезло и, мгновенно осознав всю трагичность ситуации, я изо всех сил постарался вернуть поезд на место. Это исчерпало всю мою энергию…
Несмотря на то, что струи леденящего ветра продолжали свой неистовый танец, озноб уже не бил Марину, ей вдруг стало мучительно жарко. Расстегнув ворот рубашки, она перебирала в памяти события тех дней и наконец вспомнила все в подробностях. Верно, в самом начале, экспериментируя с несовершенной версией прибора, она еще не знала, что он не только помогает сосредоточить мысль и усилить ее действенность, но и, как мегафон, разносит ее в пространстве. Видимо, тогда психически податливые люди могли воспринять ее мысленные посылки как приказы. Это открытие повергло Марину в ужас.
– Много людей пострадало?.. – только и смогла выдавить из себя она.
И хотя вопрос, шедший из глубины сжавшегося от боли сердца, заглушила бушующая стихия, пилот поезда уловил его и нехотя ответил:
– Кажется, только я…
Больше он ничего не сказал, Марина тоже молчала. Когда молчание показалось ей невыносимым, она неловко опустилась на колени и, низко склонив голову, позволила себе дотронуться до босой ступни человека рядом.
– Я виновата, я виновата!.. Мне так жаль, так жаль!..
Мужчина деликатно высвободил ногу и посторонился. Ноги Марины затекли, и она встала, грузно навалившись на перила. «Слова… Что могут слова, когда мысль, не ведающая путей, уже разрушила чью-то жизнь, а, быть может, и жизни…» – из глаз Марины хлынули слезы...
Небо постепенно прояснилось, и где-то вдалеке появилась крохотная точка. Она медленно росла, посылая в пространство волны тихой музыки и благоухания, рождая в сердце надежду.
– 333, – бесцветно произнес мужчина. В его голосе сквозила безнадежность, и Марина поняла: он не верит, что и в этот, 333-ий раз сможет обрести желанное пристанище.
Трудно сказать, что делает чувствующего себя виноватым человека порой бесстрашным и подвигает на самые отчаянные поступки… Сбросив обувь и, пожалуй, пару десятков лет, Марина вылезла на широкие перила балюстрады и, выпрямившись во весь рост, стала энергично махать руками и что есть мочи кричать. При этом она не обращала никакого внимания на вразумляющие призывы товарища по несчастью, который с трудом удерживал ее за ноги.
Когда остров приблизился на самое короткое расстояние, у Марины не осталось сомнений: если она уже мертва и находится в ином мире, то может при помощи мысли заставить себя лететь. Мысленный приказ лететь вперед, по направлению к острову, был настолько сильным, что поднял в воздух не только Марину, но и державшегося за нее юношу. Ее сердце ликовало, когда они вместе достигли острова и молодой человек, безбоязненно разжав руки, приземлился на пестревший цветочками изумрудный ковер райского сада. Но стоило Марине попытаться повторить его маневр, как обнаружилось, что некая упругая сила создает непреодолимую преграду... Наблюдая, как радушно прекрасные люди встречают ее исстрадавшегося спутника, она все еще надеялась, что кто-нибудь и на нее обратит внимание, но увы… Остров прошел мимо, и магнетизм, который позволял ей оставаться вблизи него, тоже исчерпал себя. Стало холодно, в небе засверкали молнии, и Марина полетела вниз, в черную бездну.


Все еще полагая, что находится в невесомости, Марина расслабилась и не заметила, что, внезапно очутившись во власти земного притяжения, теряет опору под ногами. Колющее ощущение опасности заставило ее быстро прийти в себя. Нужно было во что бы то ни стало удержаться на поверхности грязевого потока, который безжалостно тащил ее вниз, к реке, по самые берега и сверх них полнившейся щедро льющейся с неба водой.

Слушая, как ярится грозная, упивающаяся разливом водная стихия, Марина понимала, что выжить в ее стремительном течении у нее нет шансов. И все же… Стоило ей попасть в ледяную воду, как она тут же принялась барахтаться, борясь не только с угрозой жизни, но и с демоном страха – этим неотлучным спутником чувства самосохранения. В какой-то момент Марине показалось, что на противоположном, более высоком берегу стоит человеческая фигура в белых одеждах. И хотя это была совершенно безумная затея – пытаться переплыть бурлящую реку, она вдруг ощутила, что тот необыкновенный человек уверен в ее чудесном спасении.

Это были долгие, отчаянные минуты борьбы… на грани выживания… Но чудо свершилось! Дрожа от холода и невообразимой усталости, Марина, в конечном итоге, выползла на берег. У нее не было сил открыть глаза, даже когда она услышала над собой приятный, умиротворяющий голос:

– Когда переплываешь реку жизни или же направляешь стрелу, всегда видишь цель. И прежде достижения ее, совершаешь выбор лучших путей – из тех, что показали учителя. Кто-то более мудрый и умелый уже выполнял раньше твою задачу и может разделить свой опыт с тобой – будь то овладение мыслью, принесение блага человечеству или совершенствование своей внутренней природы. Учитель, принявший тебя в свое сердце, покажет тебе лучшие пути.

Речь проникала в сознание Марины, как свет, озаряющий его самые потаенные уголки. На сердце, ранее бившемся часто и неровно, стало так отрадно, так тепло…

– Учитель… ты – в моем сердце… – почти беззвучно произнесла она и, набравшись храбрости, спросила:
– Могу я быть твоим учеником?..

Как же хотелось поскорее подняться и встретиться лицом к лицу с человеком, к которому мысль, окрыляясь, летела уже много лет!.. Однако по какой-то причине Марине не удавалось оторваться от земли.

– Сможешь ли ты в полном доверии следовать за Учителем, куда бы он ни позвал тебя? Готова ли безоговорочно принимать и воплощать в жизнь все его советы?.. – один за другим выстраивались в ряд важные вопросы.
– Готова! – все цепи, все оковы прежних дней сейчас обратились в прах… Чувство истинной свободы – бесценный дар Учителя – казалось, раздвигало границы привычного мира до бесконечности, заставляя забыть любые предубеждения на пути к познанию Истины.
– Отныне я буду твоим Наставником, ты прошла первые испытания, – ровный женский голос был согрет теплой улыбкой.

Это было настоящее счастье! То, что мучило Марину – секущие струи дождя, вынужденное лежание на прибрежных камнях, – в один миг куда-то исчезло… Когда ей, наконец, удалось встать на ноги, она была слегка разочарована: вокруг не было ни души. Но мысль об Учителе придавала сил:

– Мой дорогой Учитель, мой спаситель, отныне я буду следовать твоим приказам и знакам, которые ты мне посылаешь. Твое сострадание велико, раз снисходишь до таких недостойных людей, как я. Что бы ни случилось, я последую за тобой!

Идти вдоль берега было непросто, Марина то и дело спотыкалась, а иногда и падала: сказывались пройденные испытания. Но трудности больше не пугали, сейчас она воображала, что настроена идти по жизни, как это делают Учителя – бесстрашно, в полной ответственности за себя и тех, кто рядом, с любовью, одаряющей безусловно… И вот, когда по правую руку от нее, наконец, открылась тропа, ведущая к дороге, в воде у самого берега она заметила мокрого, отчаянно повизгивающего пса. Теряя последние силы, он боролся с увлекающим его течением и, казалось, вот-вот сдастся. Торопясь на помощь бедолаге, Марина про себя улыбнулась: «А вот и проверка…»

Когда Марина вытащила из воды дрожащего и обессилевшего пса, выяснилось, что сам он идти не может. Собака была немаленькой, и, подняв ее на руки, Марина почувствовала, что и сама еле держится на ногах.

– Давай представим, что там, вдалеке, стоит женщина в белых одеждах, – обращаясь то ли к себе, то ли к страдальцу у нее на руках, сказала она. – Раньше, когда она звала, мне не хватало веры и преданности, чтобы приблизиться к ней, но теперь все иначе. Видимо, только когда ученик готов, Учитель щедро дарит ему свою любовь, умножая его силы. Что ж, взбодримся и двинемся к Учителю навстречу: шаг за шагом… в одном направлении… без малейших колебаний…

 

Моя жизнь с братом


​

Начало

– Давай начнем с самого элементарного. Как выглядит твой брат?

– Как все оды.

– И все-таки…

– Его фигура походит на силуэт человека, только она объемная и светящаяся.

– Она как-то меняется?

– Да. Она может становиться выше или ниже, или толще – почему, не знаю, а вот светимость её изучить нетрудно – она отличается в зависимости от многих внутренних причин и внешних факторов.

– Вот с этого и начнем наше исследование. Ты будешь вести дневник и подробно описывать изменение светимости в зависимости от обстоятельств. А также делать фотографии при помощи приложения для снимков ауры, которые присоединишь к отчету.

Так я стал «подопытным кроликом». А мой брат – неискушенный первокурсник философского факультета – случайным сотрудником профессора физики человека, на скучных лекциях которого он нередко разговаривал со мной вслух, пренебрегая безопасным способом общения через телепатический канал.

– Пожалуйста, не закрывайся, – по дороге домой уговаривал меня брат. – Я ничего не мог поделать. Он, как и все, кто не способен видеть человека в тонком теле, умирает от любопытства. Заметил, как горели его глаза? Наверное, я не первый, кого он так поймал… Хотя не уверен. Таких близнецов, вроде нас с тобой, где один не имеет физического тела, не так уж и много…

Брат и дальше пытался разговорить меня, но сейчас я не был готов к общению с ним. Нехорошее предчувствие надвигалось тучей, заставляя поникать лотосы моих чувств.

– Мальчики, где вас носит, почему так долго? – мама встречала нас на террасе дома с малышом-шимпанзе на руках, и ее строгий вид отнюдь не обнадеживал.

– Мама, – нарочито бодрым тоном заговорил брат. – Один проф затормозил нас…

– «Нас»? Тебя поймали? – мамино беспокойство тотчас же передалось маленькой обезьянке, и она, взвизгнув, всем своим хрупким тельцем прижалась к маминой груди.

Было ли о чем беспокоиться? И да, и нет. Нынешнее человеческое сообщество отличалось достаточной терпимостью к явлениям людей, «говорящих с самими собой», однако редкие случаи наличия близнеца-невидимки вызывали особый интерес, и порой нездоровый.

– Мама, не пугай мартышку, еще испортишь ее, и тогда ее мамаша не примет ее, – тараторил брат, следуя за мамой в кухню.

– Это не мартышка, а шимпанзе, почти человек… И не заговаривай мне зубы. Почему Од молчит? Поссорились?

Хоть мама сама никогда не видела меня, по реакциям брата она научилась читать мое настроение и сейчас, определенно, понимала, что я подавлен. В таких случаях она всегда спешила мне на помощь, твердо уверенная, что я всегда нуждаюсь в её защите. Но тут маленькая обезьянка пустила струйку на ее блузку, и мама была вынуждена переключиться.

Животным, лишенным естественной среды обитания, природного способа общения на родном зверином языке, непросто чувствовать себя комфортно среди инаких сознаний, с иным, неведомым им мышлением. Когда я бывал ограничен в контакте с братом, я чувствовал себя, как эта маленькая обезьянка, потерявшая связь со своим миром. Конечно, в такие моменты я мог оставлять все земное и уходить в Тонкий мир, где мое существование было полноценным и уравновешенным. Однако, чем дольше длились мои отлучки в прекрасное надземное, тем меньше хотелось возвращаться в сферу плотной материи. Поэтому по рекомендации своего учителя я учился терпеть моменты упадка духа среди воплощенных, в мире, все еще полном страданий.

Встреча

В эту ночь, скованный тревожным настроем, я все-таки ушел наверх, но не смог подняться высоко, в сферу моего учителя, и был вынужден ютиться под скалой в местности, залитой тусклым светом. На берегу волнующегося моря, кроме меня, было еще несколько человек, однако я не стал искать их общества, сейчас мне хотелось побыть одному.

Неожиданно где-то поблизости послышался тихий плач. Звук исходил из углубления в скале. Прижимаясь спиной к холодной стене, я осторожно продвинулся правее и у входа в маленькую пещеру увидел маленькую девочку. Она сидела на камне и краем длинного, обмотанного вокруг ее шеи шарфа утирала слезы, обильно текущие из глаз.

– Эй, малышка, не плачь. Здесь и так мокро и солёно, – заговорил я самым веселым тоном, на какой только был способен. – И кто же обидел такую славную девочку?

Девчушка подняла голову. В ее больших серых глазах отразилось волнение моря и ее собственное неподдельное горе.

– Сестра… Она сказала, что я ей не нужна… Чтобы такой уродец, как я, ушел от нее прочь… Из-за меня над ней в школе все смеются…

– Но ты очень красивая…

– Но я – од! – в отчаянии закричала малышка и разрыдалась.

– Посмотри на меня! Посмотри, каким большим я вырос, – похлопал я себя по груди.

Девочка подняла голову.

– Ты, что, тоже… од?

Я утвердительно кивнул и тут же стал рассказывать историю – нашу с братом историю, убирая из нее все болезненные подробности.

– Мой брат, когда был школьником, тоже однажды обиделся на меня из-за дразнилок и сказал, чтобы я уходил. Я был очень огорчен и ушел в Сад радости – думал, что навсегда. Там меня нашел мой учитель и сказал, чтобы я возвращался, потому что мой брат не сможет без меня жить, так как его обмен энергиями с Тонким миром идет через меня. Когда через два дня я вернулся, оказалось, что брат не может спать и плохо ест, а еще очень скучает по мне. Он просил у меня прощения и умолял больше не бросать его.

– Вот увидишь, и твоя сестричка поступит так же, – в моем голосе звучала такая уверенность, что девчушка, настроение которой светлело по мере того, как она слушала, даже слегка улыбнулась.

– Посидим тут, подождем, пока наступит утро, и тогда вернемся, – предложил я и присел рядом с девочкой.

Утомленная, она быстро уснула, а я решил подумать над тем, как отогнать тучу, надвигавшуюся на нас с братом.

Долгая разлука – вот опасность номер один, которая могла подстерегать нас в этих исследованиях. На это ни один из нас не должен был соглашаться. Возможно, экспериментатор захочет испытать наши взаимные ощущения от прикосновений разных раздражающих предметов. Но это мы и сами не раз пробовали в детстве: каждый укол, каждый порез любого из тел был одинаково болезнен для нас обоих. Разумеется, удовольствие от еды мне было незнакомо, я не мог взаимодействовать с предметами плотного мира. В раннем детстве мой маленький брат не раз пытался кормить меня с ложечки, искренне проявляя свою заботу, но все было понапрасну – еда уходила мимо моего рта. Я надеялся, что профессор поверит ему на слово и не превратит исследования в аттракцион. Однако изощренность этого ученого ума позже показала, что и в современном обществе, хорошо осознающем присутствие Тонкого мира и людей, не имеющих плотного тела, все еще есть те, кто не воспринимает эти явления, как заслуживающие сочувствия и милосердия.

Вместе

– Сегодня нашей темой будет жизнь на планете, которую земляне именуют Венерой. Об истории этой планеты мы говорили на прошлой лекции, а сегодня я расскажу Вам о реалиях жизни ее нынешнего человечества. Напомню вам, что жизнь на этой планете сейчас протекает на Тонком плане и физическими аппаратами не может быть определена.

Существенным фактором развития тамошнего человечества есть отсутствие зла в нашем земном понимании. Более совершенное будущее, которому надлежит быть, борется с несовершенствами настоящего и прошлого, но без вмешательства черного братства, которое там не существует.

Население планеты гораздо более однородно, чем наше, земное. Там нет ни рас, ни классового деления, отсутствуют народности и государства – человечество представляет единую семью. Если и есть между людьми различия, то лишь по степени развитости высших качеств человеческого духа.

Красота является формой выражения всей жизни. Красиво абсолютно все: и люди, и дома, и вещи, и предметы всего обихода. Каждый дом словно малый музей предметов искусства. Но и за пределами человеческих жилищ все прекрасно: цветы и растительность, и виды природы.

Многие процессы регулируются волей человека. Машин не так много, ибо основной машиной служит аппарат человека, его организм, овладение энергией которого позволяет творить то, что мы обычно называем чудесами. К примеру, люди там могут летать, не нуждаясь в привычных нам способах передвижения. Очевидно, что мыслью там владеют в совершенстве. И поэтому нет нужды ни в телефонах, радио или телевидении. Все это заменяется человеческим аппаратом, который имеет в себе все.

Там нет писаных законов: моральный кодекс каждого дает возможность обходиться без полиции, тюрем и мер наказания. У людей там нет дурных привычек вроде курения, употребления одурманивающих веществ, они не отравляются злобой и ненавистью, не воруют, не насильничают, не лгут и не подавляют воли ближнего. Свободная воля человека священна...

Мы сидели на лекции по космологии, пытаясь каждый на свой лад осмыслить услышанное. Брат выделял цветом наиболее важные, по его мнению, места конспекта, который появлялся на экране его планшета по мере того, как лектор говорил. Я же сверял услышанное с Хрониками, имея возможность считывать информацию о событиях нашей системы миров из надземного.

На переменке между нами состоялась телепатическая беседа.

– Интересно, не присочинил ли чего лектор, уж очень сказочно звучит его описание.

– Не-а, его рассказ точен, в Хрониках я видел то же самое. Наверное, его источник – ясновидящий.

– Интересно, а мы с тобой жили когда-нибудь на Венере?

– Очень давно жили на похожей планете, которой теперь уже не существует. И жили мы там как братья. Мы во всех мирах были братьями – иногда настоящими, а иногда назваными.

– Можешь хоть что-то рассказать о нашей жизни на этой «похожей планете»?

Я заглянул в Хроники и увидел там много невероятных по земным меркам историй. Что же выбрать?.. В конце концов мне захотелось поделиться одним ярким эпизодом:

– Когда-то мы вместе создавали живые картины, – начал я, пытаясь как можно точнее описывать увиденное. – Там, в этом месте, повсюду росли цветы, летали бабочки... И мы там были не одни, перед нами на лужайке сидели люди. Не знаю, как это возможно, но я привлекал к нам цветы и листья, бабочек и птиц, а ты располагал их гармонично в некоторой части пространства. Эти картины благоухали, звучание их было благозвучным, а вид таким живописным и сияющим, что зрители не могли скрыть своего восторга.

– А потом, что было потом?

– Потом, когда картина была закончена и мой магнетизм ослабевал, все ее элементы постепенно возвращали себе свободу: бабочки и птицы улетали, цветы и листья возвращались на свои места.

– Но как это возможно, чтобы цветы и листья... Может, это был какой-то фокус или иллюзия?

– Нет, так было на самом деле. Тонкая природа того мира допускала кратковременное разобщение целостных форм согласно их воле и без какого-либо вреда для них.

После занятий, наверное, чтобы выказать свою привязанность, брат повел меня на самое высокое место в городе. Здесь, на ветренной вершине горы, я наслаждался солнечными закатными лучами, где испарения города не мешали напитываться солнечной праной. Только в чистой атмосфере, не препятствующей химизму Светил, я мог подзарядиться энергетически, очистить наши ауры и поделиться с братом здоровой энергией. Кстати, в нашем мире люди, имеющие ода, чаще всего, были крепкими и здоровыми, как древние богатыри. Наверное, поэтому мама назвала брата монгольским именем Батыр, а меня, под стать ему, именовала Од, что по-монгольски означает «звезда».

Пока я получал заряд бодрости, брат предпочитал фотографировать, пить кокосовое молоко и есть мороженое. На ходу поглощая порцию сливочного, он сделал вместе со мной селфи и, посмотрев на снимок, радостно заявил:

– Ты сегодня ярче сияешь.

И правда, сейчас я чувствовал блаженство от прилива энергии и близости своего чудесного брата и потому, позволив чувствам взять верх над обычной сдержанностью, сказал:

– Я люблю тебя, брат.

Реакция брата была предсказуемой. Он обернулся и поднес к моему лицу палочку мороженного, как бы грозясь накормить меня им, если я продолжу быть таким сентиментальным. Но я силой мысли надавил на его руку, и мороженное угодило ему в губы, краем задев и нос. И хотя после он старательно вытирался, белые следы остались кое-где на его лице. Это была моя маленькая месть, за которую я заслуженно получил от мамы. Едва завидев брата, она тут же перешла из состояния покоя в иное квантовое состояние – возмущения:

– На кого ты похож? Посмотри на себя! Где второй?

Рассматривая свое грязное лицо в зеркале прихожей, брат молча протянул руку в мою сторону. И тут от мамы влетело уже мне. Чтобы облегчить бремя своего мелкого предательства, брат поспешил поскорее перевести стрелки. Он заглянул в кухню и весело заметил:

– Мама, а твой воспитанник еще грязнее. Только посмотри на него!

Мордочка обезьянки, сидевшей в детском кресле за столом, в самом деле, была вся измазана молочной кашей. Неумелые ручки продолжали попытки донести ложку до рта, но чаще целились ниже или выше, под угрозой оказались даже милые черные глазки. Маме ничего не оставалось, как оставить нас в покое и бежать спасать своего питомца.

За гранью

Мой юный доверчивый брат под пристальным надзором профессора добросовестно выполнял все его указания. Задания были несложными и в какой-то мере даже интересными для нас. Вначале профессор измерял мозговые волны, пока брат телепатически общался со мной. При этом он изощрился приспособить некий прибор, который одновременно отмечал изменения и в моей волновой активности.

Когда брат решил, что все эти опыты отвлекают его от занятий, и попытался выйти из эксперимента, профессор изменил тактику. Он перестал задерживать нас после пар в обмен на мои фото, сделанные братом.

На фотографиях, которые предоставил экспериментатору Бат, не было видно человекоподобного тела, но присутствовал лишь сгусток света. Мы и сами хотели бы запечатлеть мою фигуру и в особенности лицо еще раз. Однако, как бы мы не меняли условия, на всех фото я выглядел как светящаяся дыня. И да, я не оговорился: когда-то давно, когда нам с братом было по десять, однажды камера «поймала» мое детское лицо и запечатлела его на фото. Этот единственный снимок присвоила мама и, время от времени рассматривая его, повторяла, вздыхая, одно и то же: «Как похож, как похож…», очевидно, подразумевая мое большое сходство с братом, а также втайне сожалея, что никогда не видит меня воочию.

Профессор без энтузиазма принимал от нас почти одинаковые снимки, аналоги которых встречались во всех публикациях, посвященных одам, а когда ему надоело это однообразие, предложил усложнить эксперимент и фиксировать мой облик после некоторых воздействий. Брат хотел отказаться, но профессор недвусмысленно намекнул ему на зачет в этом семестре и экзамен в конце года, а потому Бат был вынужден уступить и терпеть уколы иглами разных частей тела, воздействия слабым электрическим током, позволяя профессору и меня испытывать различными лучами и токами. При этом слабые воздействия не слишком выразительно отражались на моей ауре: менялись её края, появлялись отличные от первоначальных оттенки цвета. Профессору, который был хорошо знаком с подобными исследованиями, все еще хотелось чего-то большего и однажды он предложил брату вдохнуть, совсем немного, хлора. Едва ли кто-нибудь из нас мог предположить, чем этот эксперимент обернется для меня.

Как только ядовитый газ коснулся моего дыхания, я тут же потерял сознание. Это был один из тех редких случаев, когда я перешел в Тонкий мир в бессознательном состоянии.

Очнулся я на ложе из трав. Оно было мягким и ароматным и слегка вибрировало.

– Как может так дрожать постель? – недоумевал я, еще не вполне прийдя в себя.

Однако когда я открыл глаза, все стало на свои места: возле меня был мой надземный учитель. Он лечил меня ароматами трав и особенными лучами, которые и создавали в моем теле исцеляющую вибрацию. Горячая благодарность огненной птицей вылетела из моего сердца и поспешила к сердцу того, кого я любил больше всех в этом мире. Учитель тепло улыбнулся и оставил меня отдыхать.

Когда я почувствовал себя окрепшим, я стал беспокоиться о брате.

– Не волнуйся, – успокоил меня учитель. – Он выпил стакан молока и уснул. Для тонких тел отравление газами гораздо опаснее. Все миры страдают от человеческого невежества.

Но мое беспокойство не ограничивалось только текущей ситуацией, меня продолжал беспокоить исход эксперимента, который вопреки нашей воле мы все еще были вынуждены продолжать.

– Учитель, почему я могу читать прошлое и настоящее, но мне закрыто видение будущего? Почему вы не отвечаете на вопросы о будущем?

– Я уже говорил тебе, что для чтения истинных событий будущего ты не дорос. А также говорил, что у тебя достаточно чувствознания, чтобы предвидеть последствия текущих причин.

– Я и предвижу, что случится что-то плохое, – не унимался я. – Неужели вы не хотите предотвратить беду?

Мое молодое невежество готово было обрушить на голову учителя то ли упреки, то ли обиду, но учитель, как всегда примирительно, сказал:

– Ты и сам все знаешь. Я не могу ничего предотвратить, не нарушив вашу карму. Однако, поверь, я всеми силами помогу вам пройти это испытание. Ваше благополучие зависит от веры в мою добрую волю и вашей преданности друг другу. Уверен, ты доверяешь мне и к брату очень привязан. Ты и в плотный мир последовал за ним раньше намеченного для твоего воплощения срока, только чтобы не разлучаться с ним. Я верю в вас.

Этот ответ не только наполнил меня верой в себя и непреложность помощи учителя, но подарил вдохновляющее чувство высшей справедливости: вся вселенная в каждый момент моей жизни по-родительски заботилась обо мне и предоставляла в точности то, что было необходимо – здесь и сейчас – для моего развития – жизненные уроки, любовную заботу, чувство сопричастности ко всему процессу жизни.

Испытание

Когда я был маленьким и долго не давал о себе знать, мама, с надеждой глядя в пустоту, обращалась ко мне ласковым голосом:

– Звездочка моя, что ты хочешь сказать маме?

Она включала свой телефон и терпеливо ждала, пока я медленно и старательно, то и дело ошибаясь, не выведу на экран строчку с сообщением о чем-нибудь значимом для меня. Так постепенно я научился мысленно воздействовать на электронику и сообщаться с мамой без помощи брата.

Вернувшись из своей внезапной отлучки в Тонкий мир к не на шутку испуганному Бату, я предложил ему пожаловаться маме, которая, будучи знакомой со многими в университетских кругах, нашла бы на безумного профессора управу. Но брат не разрешил мне «поступать по-детски» и без его ведома что-либо писать маме. Взамен он пообещал, что впредь не допустит никакого безумия.

Он, и правда, не хотел больше иметь никаких общих дел с профессором, за исключением текущих заданий по предмету. Однако однажды все-таки поддался на уговоры и согласился «поесть и повеселиться» в том месте, куда отведет нас профессор «в качестве извинения за неудобства, которые он нам причинил».

Вечер начался с обильной трапезы в университетской столовой. Мельком поглядывая на едоков, я присматривался к едва заметному подрагиванию растений в зеленом уголке – так они общались между собой и окружающим миром. Еще не вполне понимая язык зеленого мира, я все же разобрал, что они доверяют мне, а того, кто ужинает вместе с моим братом, считают плохим человеком.

– Ну что же, а теперь пойдем повеселимся, – объявил профессор по окончании трапезы и повез брата куда-то далеко, за город.

– Мама, мы едем за город вместе с профессором универа, – предупредил я маму. – Возможно, не успеем вернуться к ужину. Вот номер профессора – ###. По его или брата телефонам можешь отслеживать наше местоположение.

В глубине души я был уверен, что мама воспримет это как тревожный сигнал: я никогда не докладывал ей о делах брата, за свои действия он отвечал сам. Но в этот раз он не стал сообщать ей о поездке.

Когда мы приехали на место, было уже темно. Тусклый свет фонаря высветил в конце лесной дороги старую, тронутую ржавчиной калитку, за которой в запущенном саду стоял большой приземистый дом, почти сплошь из бетона. Дверь в эту постройку нам отворил некто высокий в белом защитном костюме и маске на лице. Он повел нас по длинной лестнице, ведущей вниз, и, открыв следующую, массивную железную дверь, смешался с группой таких же, как и он сам, людей в белом.

В большом, хорошо освещенном зале нас встретил человек с острым взглядом и особенной аурой. Я никогда не видел столь насыщенных багровым цветом излучений и потому испугался. Но сразу же поспешил взять себя в руки, зная, что сейчас только от меня зависит связь с учителем, а значит и наша безопасность.

– Здесь есть прекрасная фотостудия и непревзойденный фотограф, – пожимая руку остроглазому, во весь рот улыбался наш профессор. – Я вам очень благодарен за такую возможность.

Вскоре нас отвели в небольшую, обитую черной тканью комнату, и, усадив на одиноко стоявший стул, сфотографировали брата и меня рядом с ним. После этого всех, кроме меня, попросили выйти.

– Присаживайся, – пригласил меня остроглазый, и я понял, что он меня видит. Это почему-то было неприятно, хотя я всегда остро желал, чтобы меня видели и замечали.

Затем мужчина погасил свет и включил какой-то аппарат, в котором что-то тихо потрескивало, освещая комнату бледным голубоватым светом.

– А ты красивей, чем твой брат, – разглядывая мои длинные, рассыпанные по плечам волосы, заметил фотограф. – И, похоже, еще наивней – настоящий ангелочек.

Так, посмеиваясь надо мной, он делал фотографию за фотографией, заставляя меня поворачиваться к нему то боком, то спиной, вставать и снова садиться.

Закончив работу, он включил свет и предложил мне выйти. Проводив меня в общий зал, где мы уже были ранее, он отвел меня в место, огражденное по кругу высокой сеткой, и предложил подождать, пока мой брат не закончит свои дела с профессором.

Бат приветливо помахал мне и стал делать то, что ему велели. Сначала его, как гладиатора в древнем цирке, поставили в центр большого металлического щита, а после, призвав ничего не бояться, зажгли вокруг него огонь. С возвышения, на котором я сейчас находился, я вдруг ясно увидел, что арена превратилась в огромную газовую горелку и в центре нее стоял мой брат! Ни минуты не колеблясь, я ринулся ему помощь, но не тут-то было: какая-то неведомая сила отбросила меня назад.

– Не торопись, – услышал я внутри себя голос. – Слушай, что я говорю, быстро и точно выполняй мои указания.

Силу своего отчаяния я немедленно превратил в огненную готовность следовать словам учителя.

– Сейчас я отключу силовое поле и ты выйдешь. Вперед!

Послушавшись, я тут же стремительно выскочил за пределы сетки, боковым зрением успев заметить, как остроглазый, все это время не выпускавший меня из виду, махнул рукой, после чего мне не оставалось ничего другого, кроме как остановиться: пламя «газовой горелки» выросло передо мной непреодолимой стеной.

– Слушай! – заставил меня очнуться голос учителя. – Я окружаю тебя защитным коконом. Ты пройдешь сквозь огонь, обнимешь брата и прорвешься с ним дальше. Действуй!

Даже не успев заметить, есть ли вокруг меня обещанная защита, я рванулся в огонь и прошел сквозь него невредимым. Еще будучи окруженным голубым пламенем, я заметил, что замкнут белым непрозрачным коконом, и теперь поспешил сокрыть в нем и брата. Побуждая его поторопиться, я заставил его выбежать из огненной ловушки и направиться к выходу. Почему нам никто не преградил дорогу, позже я узнал из рассказа учителя. Оказалось, что кокон выполнял не только защитную функцию, но также делал тех, кто заключен в нем, невидимыми.

Едва выбравшись наружу, мы увидели, как какие-то люди бесшумно, подобно теням, пробрались в дом. О том, что это были правоохранители, мы узнали от мамы, которая ждала нас за оградой этого неприятного места.

Суд

На суде, который приговорил всех виновных в издевательстве надо мной и братом к перевоспитанию через гипноз, моей маме разрешили обратиться к профессору.

– Я всю жизнь спасаю животных от таких вивисекторов, как ты, – показала она пальцем на него. – Но ты превзошел их всех. Мучил моих мальчиков.

– У тебя только один мальчик, а второй – астральный паразит, – саркастически заметил обвиняемый.

– Сам ты паразит! У меня всегда было двое сыновей, и никак иначе, – от праведного гнева у мамы ярко горели глаза. – Я всегда одинаково любила их обоих и заботилась о них одинаково!

Мамино возмущение прозвучало для меня как признание в любви. Ее заявление о нашем с братом одинаковом праве на приют в ее сердце ласкало слух. Брат, сидящий около нее, казалось, заплакал. Я тоже был до слез благодарен ей и должен был немедленно сообщить ей об этом.

Когда на мамином телефоне прозвучал сигнал о сообщении, она тут же прочитала то, что я написал ей. С трудом сдерживая волнение, она, торжествуя, помахала перед судьей телефоном:

– Вот, дорогой суд, вот свидетельство о том, что у меня есть мой второй драгоценный сын, пострадавший в этой отвратительной авантюре. Посмотрите, что он пишет!

Судья осторожно взял из рук мамы телефон, словно тот был хрупким сосудом, и вслух зачитал то, что предназначалось исключительно для моей родительницы:

– Дорогая мама, пишет тебе твой Од, твоя звездочка. Ты всегда была моей мамой и всегда любила меня, я это знал. Я всегда был благодарен тебе за то, что терпела сына-невидимку и, страдая от невозможности получить ответную ласку от меня, все же одаривала меня своей заботой. Мама, я так благодарен тебе, что ты никогда не забываешь, что у тебя двое сыновей!

Жизнь продолжается...

После этого случая мама, в самом деле, повела себя так, как будто у нее было два обычных сына-близнеца. Если раньше за все замеченные ею ошибки в поведении брата она, в основном, ругала его одного, опасаясь ненароком ранить меня, то теперь шишки сыпались и на мою голову. В ее глазах я мог быть «идейным вдохновителем», «попустителем» и «сторонним наблюдателем». И каждый такой выговор заканчивался фразой: «Даже не пытайся писать мне, пока не осознаешь». И каждый раз, «все осознав», я писал объяснительную о нашем с братом недостойном поведении с таким чувством, как будто это было признание в любви к моей, нет, к нашей маме.

Учитель также стал строже. После нашего восемнадцатилетия он принял в ученики и моего брата, ответив на его давнюю просьбу об ученичестве. Я был ответственен за точную передачу его заданий Бату, и, если тот что-то не выполнял, спрашивал с нас двоих.

Маленькая обезьянка, как только поправилась и научилась самостоятельно есть, отправилась из маминого приюта для диких животных к своей приемной маме в далекий тропический лес, а ее место заняли два не так давно появившихся на свет тигренка, наполнив дом жалобным мяуканьем.

По всему дому теперь были развешены мои фотографии. Благодаря злодею-фотографу, мама получила возможность видеть меня в любое время. Иногда я заставал ее за тем, что она, обращаясь к фотографии, говорила:

– Не парень, а какая-то девчонка. Хоть бы волосы укоротил…

При этом было совершенно ясно, что ее совсем не заботят мои волосы. Подобно моему учителю из надземного, ее волновало только то, счастлив ли я в этой своей особенной, неповторимой и немного странной жизни.

О да, я был счастлив! Мы были счастливы!

 

Ловцы Огня

​

Мужчина лет тридцати ходил взад-вперед по дорожке сада, явно что-то обдумывая. Иногда он ненадолго останавливался и пристально смотрел в сторону большого деревянного сарая. Восходящее солнце при этом било ему прямо в глаза, он щурился, но не отводил взгляда – мысль, занимавшая его, захватывала все его внимание.
В течение нескольких последних лет он изыскивал возможности концентрирования атмосферного электричества, повторяя и совершенствуя опыты предшественников-ученых. Нельзя сказать, чтобы он не преуспел, решая эту задачу: освещение и обогрев дома, питание электроприборов – все это обеспечивала созданная им установка. Однако его не покидало ощущение, что дальнейшее увеличение мощности аккумулированной энергии – не его задача. Мысль о богатстве Природы все чаще уводила его воображение за пределы утилитарных нужд, рождая представление о возможности изучения и использования иных энергий, дарованных мирозданием.

Несколько позже, когда он уже был на своем рабочем месте, скрипучая дверь деревянного сарая отворилась, и в нее, неуверенно ступая, вошла девочка лет пяти. То, что она увидела перед собой, заставило ее застыть на пороге в крайнем изумлении. Впереди, буквально в десяти маленьких шажках громоздилась странная металлическая конструкция, состоящая из поднимающихся вверх спиралей, разновысоких стержней и блестящего, как солнышко, цилиндра в основании. Рядом с удивительным сооружением стоял незнакомец в синей рабочей куртке.

– Я – Ученый, а это – ловушка для небесного электричества, – пояснил малышке мужчина.

– Меня зовут Мари, – представилась она и, застеснявшись, немедля выбежала из сарая.

Девочка вместе со своим дедушкой жила по соседству с Ученым. Неожиданно познакомившись с ним в поразившей ее обстановке, она полагала, что теперь непременно должна больше узнать о его занятиях.

– Дедушка, что такое ловушка небесного электричества?

Дедушка был явно не в курсе того, чем именно занимается сосед и как работает замысловатая установка, которую он как-то уже видел сквозь приоткрытую дверь сарая. Он поведал Мари, что в старину считали, что все природные явления рождаются множеством не видимых людьми существ, а грозы, вызываемые небесным электричеством, те вообще зачинаются одним из высших богов. Легенды говорили, что эти боги величественны и прекрасны и живут где-то над землей, в окружении необыкновенно красивой природы.

Мари так вдохновил рассказ дедушки, что по секрету от него она стала наведываться в деревянный сарай соседа, наблюдая, как время от времени в создаваемой им замысловатой конструкции, происходят какие-то заметные изменения.

Однажды, подгадав, когда сосед-ученый уйдет по делам, Мари решительно отправилась в его самодельную лабораторию и принялась там хозяйничать. Ей уже давно казалось, что прибор, сконструированный Ученым и нацеленный на общение с миром богов, недостаточно привлекателен и из-за этого не может как следует справиться с таким великим заданием как привлечение небесного электричества. А потому Мари сообразила украсить установку прекрасными, по ее мнению, украшениями. Используя маленький деревянный столик и низкий табурет, которые служили Ученому, когда делал свои записи, она обклеила все металлические части конструкции яркими стикерами. Понадобилось всего три упаковки, чтобы на скучных металлических поверхностях запестрели чудесные разноцветные бабочки и восхитительные цветы.

Мари как раз любовалась результатами своей работы, когда в лабораторию вошел Ученый. И, конечно, ей было невдомек, почему он, не сказав ни слова, взял ее за руку и повел прочь из сарая. А потом, очевидно, с трудом сохраняя доброжелательный тон, по пути говорил, нет, скорее, внушал Мари: «Никогда, слышишь?.. Никогда больше не приходи сюда, не смей открывать дверь… Пообещай мне…» И Мари, прижав свою маленькую пухлую ручку к сердцу, поклялась, что никогда больше не ступит на территорию соседского двора и не посмеет без спроса открыть дверь сарая.

Мари сдержала обещание. С тех пор лишь издали наблюдала, как большой деревянный сарай, похожий на тот, в котором дедушка держал сено для животных, становился все больше и больше и, в конце концов, превратился в огромный ангар с металлическими воротами, вечно запертыми на замок. К этому времени Мари было уже девятнадцать, она училась медсестринскому делу и работала, дедушки уже не было с ней – не так давно она проводила его в лучший мир…

Однажды поздно вечером Мари заметила, как сквозь узкие щели между досками ангара пробивается голубоватый свет. В окнах соседнего дома было светло, и за неплотно задернутыми шторами виднелась фигура соседа-ученого. «Возможно, он просто забыл погасить свет у себя в лаборатории», – подумала Мари. Однако еще немного понаблюдав за голубым свечением, вдруг заметила, что оно слабо пульсирует, и в дрожании однотонного света на короткое мгновение вспыхивают разноцветные огни: сиреневые, синие, фиолетовые, слепяще белые… Это показалось Мари таким удивительным и прекрасным, что она, как завороженная, пошла на свет.

Ворота ангара, как обычно, были намертво закрыты. Но Мари неоднократно наблюдала, что Ученый как-то иначе проникает в свою лабораторию. Она обошла строение вокруг несколько раз, трогая и нажимая на стены, и, в результате, неожиданно для себя открыла поворотную дверцу. Проникнув в ангар, она увидела внушительных размеров конструкцию. Диск из зеркально отполированного металла в центре нее излучал тот самый свет, который привлек ее внимание. Мари с восторгом и чрезвычайным интересом всматривалась в это необычное явление, почти не замечая, что ей становится трудно дышать. Ее дыхание делалось все более частым и поверхностным, пока она вдруг не упала без сознания.

Рано утром в экспериментальную лабораторию вошел Ученый и тотчас обнаружил на полу бездыханное тело девушки. Он пришел в неподдельный ужас: в подобной ситуации он ни за что не сможет доказать, что не является убийцей этого юного создания. Он был до того напуган, что вместо того, чтобы вызвать скорую, поспешил позвонить своему другу-доктору. Доктор долго осматривал Мари и по едва уловиму слабому дыханию пришел к выводу, что девушка не мертва, но находится в глубоком сне. Вместе мужчины перенесли ее в дом к Ученому.

Ученый наблюдал и терпеливо ухаживал за Мари, стараясь лишний раз не беспокоить. Трудности вызывало лишь кормление: кроме нескольких ложек молока спящая девушка была не в состоянии ничего проглотить. Лицо Мари с каждым днем становилось все бледнее, но доктор заверил тревожащегося друга, что с ее телом все в порядке. На двенадцатый день Мари открыла глаза и вскоре поведала Ученому свою удивительную историю.

В тот день, когда сознание покинуло ее, она увидела ослепительный свет, который белым туманом заволакивал все вокруг. Но после ее глаза привыкли и оказалось, что она находится в неком подобии лаборатории. Некто в светлых одеждах недвижно стоял к ней спиной перед удивительными приборами, состоявшими из отполированных до зеркального блеска металлических частей.

«Какой удивительный ученый, он, кажется, совсем отличается от нашего соседа», – подумалось Мари. Она чувствовала восторг и сильное напряжение одновременно. То ей казалось, что еще немного и она, насыщенная невидимым газом восхищения, легко поднимется над землей, временами же она чувствовала, что ее голова вот-вот лопнет от давления в висках и затылке. Но когда небесный ученый обернулся и посмотрел на нее, она тут же обо всем забыла. В его сияющем взоре, который шел как будто из самых глубин его существа, было столько искреннего добросердечия и острой проницательности, что она была готова довериться любому его суждению бесповоротно. Когда он заговорил, Мари вдруг услышала не только голос прекрасного глубокого тембра, но и тонкий, еле слышный звон у себя в голове – как будто сотни серебрянных колокольчиков вызванивали торжественную мелодию в честь великого праздника.

– Мари, ты находишься в моей лаборатории. Можешь называть меня Учителем. Твоя психическая энергия легко отозвалась на огненную энергию, собранную аппаратом земного ученого. Поглотив большую порцию огня, твое духовное тело перенапрягло органы физического тела, и теперь ему требуется некоторый отдых. И пока оно будет отдыхать, ты можешь почерпнуть некоторые знания. Согласна ли ты учиться?

Разумеется, Мари была согласна…

Первое, с чем познакомил ее Учитель, – зеркало, собирающее лучи звезд. Мари помнила, как в детстве дедушка читал ей сказку о летающих существах, которые собирают звездный свет в свои прозрачные нагрудные мешки, и те, раздуваясь, затем превращаются в светящиеся восхитительно красивыми цветами полусферы. Однако аппарат Учителя ничем не напоминал воображаемый Мари концентратор света – его основой было отполированное металлическое зеркало, центральная ось которого направлялась в сторону того небесного объекта, чей свет предполагалось уловить. Собранный таким образом звездный свет, по словам Учителя, использовался не только для изучения свойств звезд, но и для пользы человека: им можно было насыщать растения для их лучшего роста, напитывать ауры людей – как для лечения тела, так и для улучшения душевного состояния, он мог применяться для ускоренного измения сознания человека в лучшую сторону.

Мари, как губка, впитывавшая необычайные рассказы дедушки о потусторонних существах и их восхитительном мире, вовсе не была разочарована тем, что потустороннее оказалось таким практичным и имеющим свои законные основания. Благодаря Учителю, все вновь увиденное казалось объяснимым, но это отнюдь не превращало его во что-то обыденное, не гасило, а напротив пробуждало воображение, уводя его за пределы известного. Верно, и здесь, в этом мире, цвели цветы, текли водные потоки, озарялось небо. Но все это было иначе, – если характеризовать одним словом, праздничнее. Ощущение душевного подъема подчеркивалось и явлением внутри самой Мари – тонкий серебряный звон в ее ушах был словно продолжением речи Учителя. Он менялся при встрече с каждым новым явлением: на берегу ручья его ритм был более бойким, в то время как в розарии колокольчики звонили спокойнее и утонченнее. Учитель пояснял разные свойства звона и самих объектов их разным пристрастием к звездному свету. По его словам, вода ручья желала насыщаться только некоторыми из множества льющихся на нее лучей, то же и цветы – предпочитали каждый свой звездный спектр.

В последнюю встречу с полюбившимся ей Учителем, Мари не услышала от него ничего, что бы свидетельствовало об их скором расставании. Пробудившись от долгого сна, она была немного огорчена и растеряна, но все же верила, что когда-нибудь вновь получит весточку от того, кто открыл ей иную, превосходящую все ее самые смелые фантазии реальность.

После всего случившегося сосед-ученый разрешил Мари заходить в лабораторию в любое время. И теперь, благодаря своему дару вИдения тонких энергий и знаниям Ученого в области астрономической науки, она пыталась сопоставить цвета небесного пламени с положением известных звезд. Но прямое соотношение порой не складывалось: составляющих, оказывающих влияние на показания приборов, было явно больше, чем ей это было известно. «Какие-нибудь невидимые глазу звезды и планеты тонкого плана, возможно, вспышки на Солнце или перетурбации в недрах самой Земли…», – вместе с ней вел поиск Ученый.

Несмотря на различие решаемых задач, их сотрудничество крепло. И нередко, как это бывает у искренне заинтересованных и чрезвычайно увлеченных людей, между ним завязывались споры.

– Мы не можем игнорировать тот факт, что психика человека не есть надежный инструмент, который может при всех условиях давать точную оценку наблюдаемым явлениям, – замечал Ученый.

– Согласна. Но вы сами, позволяя мне участвовать в ваших экспериментах, этим подверждаете, что психическая энергия может быть полезна на известных этапах научных изысканий.

– Верно, уточнения, которые ты помогаешь мне сделать при настройке приборов, чрезвычайно полезны. Что же касается результатов… Соотнося химизмы небесных светил и психики человека мы в конечном итоге получаем астрологию – приблизительную и расплывчатую науку о космических влияниях на человека. Однако если мы хотим добиться по-настоящему научных выводов, мы должны найти действующие формулы подобных влияний.

– Да поймите же вы, наконец, не существует таких формул, – категорически не соглашалась Мари. – Сознание человека так же богато, как наша Вселенная. Его огни не ограничиваются диалогом с энергиями, которые может получать ваш концентратор. Поэтому, подобно астрологической науке и во многом опираясь на нее, мы можем свидетельствовать лишь о некоторых закономерностях влияния космоса на человека.

Подобные дискуссии вовсе не вносили разногласий в дружеские отношения Ученого и Мари, напротив их взаимное доверие лишь укреплялось, благодаря выказываемым во время подобных споров терпимости и уважению к мнению противоположной стороны.

Мари со свойственным ей энтузиазмом исследователя и первопроходца регулярно приходила в лабораторию не только для наблюдений. Время от времени она видела удивительные сны, и все самое интересное, о чем только удавалось ей узнать, она спешила доверить другу Ученому.

К своему сожалению, в этих снах Мари больше не встречала Учителя. Каждый раз она ожидала, что горячее желание свидеться с ним вот-вот приведет ее в чудесную надземную лабораторию… Однако настойчивые поиски всегда завершались ее нежданным появлением там, где можно было наблюсти, как на практике работает взаимодействие звездного света и объекта, на который он падал. Пониманию происходящего в этом открытом духовному разумению мире способствовали подсказки ее верного спутника – высокочастотной вибрации, ощущаемой как тихий звон в ушах.

Надземная природа в своем восхищенном ответе звездам создавала чудесные мелодии, наслаждаться которыми можно было бесконечно. Но встречи с людьми рождали у Мари не одни лишь насладительные чувства. Ей доводилось сорадоваться тем, кто щедро насыщал пространство благими энергиями, но также случалось испытывать боль и сострадание, бывая среди трудных для восприятия аурических излучений, например в лечебнице для перешедших с земного плана в мир надземный с травмами тонкого тела или психическими потрясениями. Здесь пациентов лечили в том числе и звездным светом. Настроившись на звуковые волны, исходящие от лечащего, она могла определить, какую из знакомых ей частот он избирал и затем передавал – психически или используя некоторые приспособления – своему пациенту. Наблюдая, как после лечения больному становилось легче, Мари радовалась, и в ней зарождалось желание содействовать этому процессу. Было ли это подсказанное Учителем направление ее мышления или ее собственное, она не ведала. Однако, всякий раз ощутив стремление к оказанию помощи ближнему, она наблюдала, как отепляется ее сердце и растет благодарность Учителю. Заметно было и то, что и после пробуждения желание продолжать учиться и лечить ее не оставляло.

Однажды, живо обсуждая возможность предстоящих изменений конструкции установки и особенности связанных с этим экспериментов, Мари и ее спутник Ученый отворили потайную дверь ангара и под ней обнаружили сложенный вчетверо листок. В нем говорилось о том, что надвигается опасность, что установку обнаружили враждебно настроенные, антигуманные силы и ее следует уничтожить, иначе ловец звездного огня будет использован во вред человечеству.

Даже если бы в письме говорилось о чем-то совсем невероятном, Мари сразу же поверила бы написанному: в завершении послания стоял замысловатый знак, особым образом заключенный в геометрические фигуры – точно такое же изображение она видела однажды в бумагах Учителя. Вот почему она со всей горячностью постаралась убедить Ученого, чтобы он разобрал конструкцию и в указанный день затаился вместе с ней в ее доме.

Ближе к ночи, Мари и скептически настроенный сосед, не зажигая свет, сидели у окна, смотревшего во двор лаборатории. Фонарь у входа в ангар делал видимым все, что происходило здесь. Когда Ученый, устало вздыхая и позевывая, уже собирался уходить домой, снаружи раздался сильный шум. Казалось, к дому подъехала большая машина. В звуке ее двигателя утонуло почти бесшумное шуршание шин легковушки, из которой, едва она остановилась, выбежали люди в черных масках. Быстро взломав запоры ворот ангара, они ворвались внутрь и в растерянности остановились: перед ними лежала груда металлических фрагментов, некогда составлявших единственную в своем роде установку, концентрирующую свет звезд.

– Что бы с вами случилось, если бы сейчас вы пошли домой? – Мари потянула ученого за рукав пальто, чтобы он не маячил во весь рост перед самым окном.

Мужчина пригнулся и, горестно вздохнув, прошептал:

– Что ж, человечество не готово еще к сотрудничеству с небом, а жаль… очень жаль… На кону сейчас стоит выживание планеты и собственно человечества.

После этого происшествия Ученый и Мари много переживали, каждый по-своему. Ученый запретил себе постановку каких-либо практических опытов и всецело отдался теоретическим изысканиям, шифруя отдельные записи так, что даже если они и попались бы кому-нибудь на глаза, то их смысла все равно бы никто не разобрал. Мари, лишившись общения с небесным огнем, втайне тосковала: ей больше не снились удивительные сны, в которых она путешествовала и училась, наслаждаясь красотой и новыми знаниями. И все-таки однажды ей был явлен необычный сон, давший начало серьезным изменениям в ее жизни.

В этом сне она стояла на освещенной ярким солнцем вершине горы. Свежий ветер нежно касался ее лица, а солнечный свет дарил чувство новизны и необъятности просторов грядущего. Но стоило только взглянуть вниз, как настроение сразу же упало, а на глазах выступили слезы: у подножия горы толпились люди – много людей, по фигурам которых угадывалось страдание. Душевная боль и болезнь пригибали их к земле, заставляя забыть радость жизни и желать смерти как последнего средства избавиться от мучений.

– Хочешь ли ты помочь им? – внезапно услышала Мари дорогой ей голос.

– Хочу, очень хочу! – с готовностью воскликнула Мари.

К своему великому сожалению, как ни пыталась она после пробуждения вспомнить, о чем далее говорил ей Учитель, сделать это она так и не смогла. Однако совсем скоро она обнаружила, что и в этом, физическом, мире слышит тонкий, поистине волшебный звон у себя в голове. С увлечением она принялась исследовать и записывать разницу в качестве его звучания при встрече с разнообразными природными явлениями, а после, когда попала на практику в больницу, поняла, что может улавливать различие в работе здоровых и больных органов человека.

С тех пор будущее Мари было определено. Встречая тех, кто нуждался в лечебной помощи, она вначале ограничивалась диагностикой, а впоследствии, убедившись в безошибочности своих диагнозов, продолжила получать медицинские знания и знания по астрологии, одновременно тренируя навыки управления своей психической энергией. Что из этого вышло, можно было судить несколько лет спустя, когда в очередь к ее дому выстраивались десятки людей ежедневно.

– О чем ты только думаешь? – не переставал ворчать при встрече с ней сосед-ученый. – Будешь так нагружать себя, сама скоро пропадешь.

Но в ответ Мари только смеялась: на труд ее каждый день благословлял сам Учитель, и пусть она не видела его воочию, для нее было очевидным, что он и его великая мысль о помощи человечеству всецело заполняет горизонт ее сознания, не оставляя места ни саможалению, ни каким-либо сомнениям в отношении целесообразности ее действий.

Труд и молитва… каждый день… цельность пути… верность и преданность Учителю… – отправные точки и конечная цель каждого духовного пути. Может ли быть иначе?

* * *
... Когда под ногами дороги земные
и так велико притяженье Земли,
в оковах материи плотной отныне
лишь – сердцу открытому – звёзды слышны!..

Ведь звёзды – Магниты в просторах Вселенной,
Дома для создания новых миров...,
не просто сияют, а Свет совершенный
лучат, чуешь сердцем беззвучный их Зов?..

Все тонкое может очувствовать каждый,
и Свыше дан каждому свой камертон.
Сокровище сердца откроешь однажды –
магнит, единящий все тайны времён!..

Сверяя звучание струн ежечасно
с сердечным биеньем, с его чистотой,
ты мир созидаешь бессмертный, прекрасный,
творя неразрывно с крылатой мечтой!

(Автор стихотворения – Людмила Дружинина)

 

Две арфы

Когда в Пространстве появился Единый, оно было немо. Ни звука не оглашало его безбрежную тишину, ни искры не сверкало в его непроглядной темноте. Однажды в своем воображении Единый увидел Пространство сияющим и полным звуков. Страстно полюбив этот чудесный образ, он тут же издал невероятный – мощный и прекрасный – Звук...

Непроглядная тьма Пространства вдруг озарилась ярким, ослепительным светом, а неповторимый первый Звук всецело заполнил его. Так Единый осознал себя Великим Композитором и обнаружил, что владеет чудесным инструментом – Арфой, рождающей бытие.

Первый Звук чудесной Арфы был таким совершенным, что сам Великий Композитор, наслаждаясь его всеобъемлющей полнотою, охарактеризовал его как совершенную Любовь. Звук заставил Пространство задрожать, да так, что чистое, однотонное свечение породило множество откликов - разноцветных светов и звуков, совершенно созвучных своему Породителю. Так родилась первая композиция, которую Великий Композитор охарактеризовал Первообразом Вселенной.

С тех пор Великий Композитор никогда не переставал играть на дивной Арфе, рождая все новые и новые музыкальные композиции, насыщая Пространство зачатками новых удивительных миров. Так спустя эоны лет из невероятного множества звуков сложилась вселенская симфония, в которой каждый отдельный мир исполнял свою особую музыкальную партию.

Стоит отметить, что все уникальное имеет своих последователей и подражателей. Таким подражателем Великого Композитора стал некто, назвавший себя Хозяином Земли. Да, этот неуемный подражатель от природы был наделен большим музыкальным даром, при помощи которого он пытался внести свою лепту в грандиозную вселенскую симфонию. Однако его многострунный инструмент, хотя и был изначально сонастроен с Арфой Великого Композитора, звучал достаточно грубо, уплотняя земную материю до крайности.

Все знают, что произведение звучит слаженно, если играющие придерживаются основного тона. Созвучать с вибрацией изначального Звука было несложно, достаточно было настроиться на Любовь. Однако с некоторых пор Хозяин Земли вдруг решил, что способен создать свою – неповторимую – симфонию, которая бы превратила планету Земля в независимую область пространства, живущую по своим законам. Потому он перенастроил свою арфу так, что ее звуки стали диссонировать с наполненной Любовью симфонией вселенной.

Конгломерат звуков, исходящих от земного пространства, с каждым веком становился все менее гармоничным и красивым. Многие мелодии несли злобу и печаль, дарили чувство безысходности. Звуки лживой арфы порождали и другие вредные иллюзии, как будто мажорного характера: например чувство гордой обособленности от вселенского строя, или ярое стремление владеть и властвовать.

В потугах звучать наперекор вселенской симфонии струнам арфы Хозяина Земли пришлось напрягаться очень сильно, иначе звуки Любви достигали ушей наиболее чутких людей. Они чуяли разительное несоответствие между музыкой сфер и песнями земли и стремились запечатлеть образы Любви в духовном делании, прекрасном творчестве, утверждении Истины.

Диссонанс со всеобщей симфонией и излишнее напряжение, в конце концов, привели к разрыву струн арфы Хозяина Земли. Одна за другой лопались струны, лишая возможности привлекать силы хаоса к многострадальной планете. После этого негодному музыканту оставалось лишь смириться с участью быть изгнанным из вселенского оркестра. Отчаянно сопротивляясь неизбежности изгнания, он стал использовать свой сильный, магический голос, чтобы продолжать сеять хаос и смуту. Чудесная вселенская симфония начинала страдать от какофонии планеты Земля, и Великий Композитор по своему праву руководителя вселенского оркестра прогнал сеющего хаос из Пространства Любви.

Землю и околоземное пространство все еще наполняют отзвуки мелодий разрушенной арфы, завлекая одних в ловушки превосходства власти и денег, на иных надевая шоры, подавляющие чуткость сердца. Но прекрасная игра вселенской Арфы все сильнее проникает в земные сердца, лечит и преображает, насыщает Любовью.

Великий Композитор положил много трудов, чтобы привести гармонию вселенской симфонии к совершенству. Он терпеливо ожидает, когда звуки земного мира наполнятся полнотой Любви и в стройном созвучии войдут в единый лад с музыкой вселенной.

Прислушайся, как звучит Любовь, какими красками она окрашивает твой мир… Ее голос тих, касания тонки… Не пропусти первые ноты, постарайся удержать в сердце все, что уловишь… Звучать красиво, созвучать с музыкой сфер, влиться в единый вселенский оркестр – вот задание твоего инструмента духа, твоей собственной маленькой человеческой арфы.

 

Искание Бога​

Бог любит путешествовать. Он путешествует каждое мгновение своего существования. Его можно обнаружить в разных частях Творения.

Бог любит испытывать. Он испытывает все формы, созданные Его мыслью, и находит в своих опытах то, что вдохновляет Его творить еще смелее и ярче. В лаборатории космоса Он постоянно испытует тебя, человек, присматриваясь к тебе как к своему отражению.

Куда поставишь себя по отношению к Богу? Куда-то вовне или где-то внизу? Даже услышав о своем богоподобии, все равно будешь воображать об отделенности от Него?

Посмотрим сперва на Природу. Ведь это Бог вдохнул в нее жизнь, положив Огонь свой в основание космоса. Это Он поддержал эволюцию планет и украсил их тем, что человек именует «природой». Травка, деревья, птички... – привычные образы земной природы – потому так притягательны, что в них трепещет толика Его пламени – неразрушимого и неотделимого от Его целостной сущности. Можно сорвать листок и убедиться, что он отделен от дерева, но совершенно невозможно отделить Бога от какой-либо части Его Творения. Он продолжает жить в каждой из них, какую бы форму они ни принимали, в какой бы точке пространства не находились. «Я – Природа», – говорит Он. «Я – Бог», – расправляется травинка. И Он и все они, разбросанные безгранично по всему пространству проявления его творчества, возглашают: «Бог – везде».

«Так где же во мне Бог?» – озадачиваешься ты. Ты готов вообразить, что если Он где-то внутри тебя, то можно открыть некую дверцу, и Он внезапно появится оттуда: выпорхнет ли голубем, изольется ли лучами... Однако ни ушам, ни глазам уловить Его не под силу.

Когда поднимаешься на высокую гору, осознаешь разницу горного воздуха и воздуха равнины, видишь, как уходит вдаль линия горизонта и ощущаешь, как расширяются твои собственные горизонты: кажется, что можешь теперь объять то, что раньше казалось необъятным, непостижимым. Всего лишь подъем на высоту дарит такие невероятные ощущения. Представь, какие потрясающие возможности откроются, если подняться до высоты Бога... Не физически, разумеется, но в своих чувствах – вдохновении любить и творить.

Искать в себе Бога – значит всегда быть повернутым лицом к Свету Разума. Как Природа. Как цветок, поворачивающий головку к солнцу. Как спутник, повернутый лишь одной стороной к ведущей планете... Притяжение к Истине – постигаемой форме Бога – в основании своем так же безусловно, поскольку основано на законе притяжения подобного подобным. К чему тянется сердце, что ощущает оно правдивым, то и приближает человека к открытию в себе Творца, к соединению собственного разума с вселенским.

Бог любит, чтобы Его замечали – только тогда Он проявляется. Он проявляется на призыв любви. Кто-то споет песню, кто-то произнесет молитву, а кто-то молча откроет сердце навстречу Ему.

Бог отвечает не на умственное повторение Его блестящих формул, но на сияние мысли, прошедшей через огонь сердца. Внешний блеск интеллекта, отвечающий скольжению света по поверхности, лишь подражает сиянию Его Идей, но мысль, окрашенная сердечным пониманием, всегда получает желанный ответ.

Любить Бога значит отображать Его так, чтобы в зеркале твоей души Он лицезрел отблеск своего Огня – самоотверженную любовь, устремление к совершенству, радостную готовность всецело посвятить себя процветанию единой Природы.

 

Прощание с детством

​

Памяти всех, кто нам дорог​

– Почему здесь так холодно? – кроме этого ощущения мое представление о внешнем мире не освещалось ни единой мыслью.

Открыв глаза, я встретил окружающую темноту таким же недоумением. Естественным образом желая позаботиться о себе, я поспешил согреться и обхватил тело руками. И тут меня ждало еще одно странное открытие: мое тело не было прежним, оно было меньше того, к которому я привык, пожалуй, даже слишком маленьким.

– Как из пожилого человека я превратился в маленького мальчика? – волновался я, ощупывая себя с ног до головы.

– Кажется мое тело теперь не больше, чем у пятилетнего ребенка...

Очередное смущающее открытие – то, что не поддавалось никакому разумному объяснению, – заставило меня обратиться к вспоминанию последних дней и пережитых событий. Но, увы, прошлое не давало никаких подсказок о причинах такого разительного преображения.

– Наверное, я сплю или внезапно совсем покинул эту жизнь, – и то, и другое освобождало от необходимости искать смысл в происходящем.

– И что мне теперь делать? – смущение переросло в беспокойство, которое, объединившись с пронизывающим до костей холодом и кромешной тьмой вокруг, начинало перерастать в панику.

Страх – скверный попутчик. Чтобы как-то отвлечься, я вскочил на ноги и стал прыгать – на двух или на одной ноге поочередно.

– Ну вот, теперь ты ведешь себя подобающе, – вдруг откуда-то извне послышался голос, в котором сквозила улыбка.

– Это как? – этот вопрос заключал много других и требовал развернутого ответа, но невидимый собеседник сказал лишь: “Как ребенок...”

Означало ли это, что в новых обстоятельствах я вынужден буду не только выглядеть как маленький мальчик, но и вести себя соответствующим образом? Тогда что мне делать? Поскольку ничего вовне изменить я был не в состоянии, я попытался продолжить диалог с невидимкой, спрашивая его о причинах моего пребывания в столь жалком положении и высказывая свои догадки по этому поводу. Но голос не ответил ни разу, и только когда, отчаявшись, я обиженно, совсем по-детски выкрикнул: “Ты, что, дурак?!”, он вдруг зазвучал благодушным смехом: “Не более, чем ты...”

Его по-отцовски поощрительная реакция и мягкий, непритязательный юмор подействовали на меня успокаивающе – я вдруг понял, что в этой игре некто, ее ведущий, ни за что не оставит меня один на один с неизвестным.

– Дай мне свет, дай теплую одежду и что-то горячее... – потребовал я своим, теперь тонким, голоском. Но почему-то эта детская, как мне казалось, выходка не дала немедленного результата, и только, когда я заканючил, просительно потирая ладошки “пожалуйста, ну пожалуйста...”, пространство вдруг посветлело, и мое дрожащее тельце стало согреваться благодаря теплому и мягкому пуховому комбинезону.

Я так обрадовался произошедшему, что во весь голос закричал: “Ура!..” А потом, когда вспышка внезапной радости зажгла во мне и другие добрые чувства, неуверенно поклонился, пробормотав “спасибо”. Поскольку реакции “отца” не последовало, я повернулся в другую сторону и снова поклонился.

– Ладно, – подумал я, – видимо, невидимка не видит в таком поведении полной искренности, присущей детям. Наверное, пора осмотреться.

Поглядев по сторонам, я обнаружил, что нахожусь в небольшой пещере, которая взрослого человека, скорее всего, заставила бы ходить пригнувшись. По мне же она была в самый раз – не высокой и не низкой. Однако сбивало с толку другое: из нее не было выхода. Некоторое время, полагаясь лишь на самого себя, я ощупывал стены в поисках потайного механизма, который бы отодвинул какой-нибудь камень и выпустил бы меня наружу, но мои действия не увенчались успехом. И снова мне пришлось обращаться к “старшему”. Похоже, что в этой игре все зависело только от него: без его руководства и одобрения никакие изменения в моем положении были невозможны.

Если честно, я не помню, как выбрался из пещеры. Следующим местом, в котором я очутился, было открытое пространство, освещенное ярким солнечным светом. Стояло лето, пахло одуванчиками.

Первым делом я избавился от душившего меня комбинезона и, оставшись в футболке и шортах, с удовольствием побежал. Свежий от росы луг дарил острые и пряные ароматы, а легкий ветер гладил лицо и руки, побуждая к каким-то восхитительным действиям. Это были совсем новые чувства, а, может, напротив, те, что я так некстати позабыл...

Вот я наблюдаю, как к белой ромашке подлетает пчела, как она возится в середине цветка, и эта ее волшба наполняет меня беспричинным восторгом. Я-прежний, возможно, вытащил бы из десятков своих дежурных ассоциаций какую-нибудь подобную, так же пламенеющую положительными чувствами, и тут же потерял бы связь с ощущением момента, лишившись естественного опыта непосредственного переживания. Но я-теперешний, отбросивший (надолго ли?) бремя жизненного опыта, был всецело вовлечен в настоящее, занят непосредственным обменом энергиями с жизнью.

– Синее небо над головой– близко или далеко? – я не мог определить это сейчас. Не мог сказать и того, будет ли мне страшно, если вдруг я окажусь там, в вышине... – А дальше? Что будет, если я войду в зону безатмосферного космоса и продолжу свой полет?

Наверное, эти мысли звучали по-детски наивно, потому что я вдруг услышал вопрос:

– Не хочешь ли попробовать?

Совершать такие безрассудные и опасные предприятия можно лишь имея безоглядное мужество. Но я таковым не обладал, а потому стал перебирать в памяти, на что бы мог опереться морально, в чем искать спасения на случай какой-то опасной ситуации. В прошлом я вряд ли мог надеяться отыскать в себе некую прочную основу, которая подпитывала бы надежду всегда, независимо от происходящего, поэтому я подумал о ромашке и пчеле, о состоянии полноты бытия, которые я ощущал, глядя на них. Интересно, сможет ли этот образ побыть в моём психическом мире “островом спасения”? Казалось, это было возможно. Когда есть то, что любишь всей душой, мысль о нём способна отгонять все, что смущает ум, заставляя его бесстрашно принимать все вызовы. И все же я не был полностью уверен в надёжности этого своего нового опыта и решил заручиться ещё одним помощником.

– А ты будешь отвечать на мои вопросы? – спросил я собеседника-невидимку.

– Если они будут заданы ребенком, почему бы и нет... – неопределенно ответил голос, продолжая задавать тон игре.

И снова я не мог вспомнить, как очутился там, где очутился. И как это уже было не раз, вновь был сбит с толку: вокруг, куда только мог достать глаз, все сияло, и в этом сиянии переливались радужные сферы разных размеров.

– Вот так космос! – воскликнул я, ощущая разочарование и восторг одновременно.

– И, правда, совсем детский космос, – подтвердил голос.

Самолюбие шептало мне, что, демонстрируя всё это мыльно-пузырное великолепие, мне хотят показать, насколько незрело мое сознание. Я не раз страдал, встречаясь лицом к лицу со своими недостатками, и снова приходилось терпеть унижение от кого-то со стороны, кто хотел позабавиться со мной, как с марионеткой. В какой-то момент мне вдруг показалось, что энергия этих мыслей материализовалась: пространство вокруг меня наполнилось ледяными кристаллами, которые стали больно бить и колоть моё маленькое, хрупкое тельце. Я поспешил закрыть лицо руками и, лишь когда активное нападение прекратилось, позволил себе снова взглянуть на мир: вокруг ничего не изменилось. “Что ж, пусть будет так, как есть...”

Приблизившись к одной из празднично сияющих сфер, я с удивлением обнаружил, что она вибрирует, будто бы дышит. Сходство с живым существом стало еще более убедительным, когда я выяснил, что она мягкая на ощупь – мои руки легко погружались в ее плоть при прикосновении. К своему огромному удивлению, я не заметил, как провалился внутрь этого гигантского “мыльного пузыря” и там вдруг увидел себя в юном возрасте, как бы со стороны. Моё 5-6-летнее “я” ходило по самому большому в городе магазину игрушек и выбирало всё, что ему когда-либо хотелось иметь в своей собственности: замысловатых роботов-трансформеров, самые большие конструкторы Лего, великолепную железную дорогу и многое другое. Нарядные коробки одна за другой исчезали в рюкзаке, висевшем на маленьком человеке спереди, но он, не замечая этой странности, продолжал в радостном возбуждении удовлетворять свои растущие желания.

– Надо же, каким я был ненасытным... – не переставал удивляться я такому бессмысленному поведению. И все же мне было жаль это юное создание, которое тратило свою познавательную способность на ограниченный мир артефактов, отвлекающих от возможности познавать удивительное естество жизни.

– Хочешь ему помочь? Подойди к нему, – послышался голос “за кадром”.

Недолго думая, я послушно подошел к мальчику и стал рядом с ним. Обнаружив, что он на голову выше меня, я понял, что авторитетом я его не возьму, ведь авторитет в этом возрасте, как правило, определяется ростом: кто выше, того и слушают.

– Смотри, что у меня есть, – поманил я его волшебным паролем, легко открывающим сердца жадин.

Открывая перед носом у своего “я” сжатую в кулаке ладонь, я и сам не подозревал, что в ней окажется. Чуда, однако, не произошло, и моя маленькая ладошка оказалась пустой.

– Тут же ничего нет! – возмутился мой визави.

– Это на первый взгляд, – парировал я и, не давая ему вернуться к прерванному занятию, уверенно заявил: – Тут есть воздух!

Сжимая и разжимая ладонь, я продолжал привлекать внимание к тому, в чем пытался убедить недовольного собеседника:

– Здесь полно воздуха, и он невидимый, потому что это – газ. Если ты вдохнешь, а потом выдохнешь его, например вот в этот красивый шарик... – я схватил с полки червячок ненадутого резинового шарика и с силой выдохнул в него предварительно набранный в легкие воздух. Шарик на глазах увеличился в размерах.

– Подумай сам, – отдышавшись, горячо заговорил я, – если бы в моем дыхании ничего не было, чем бы наполнился шарик?

Недоверчиво смотревший на меня мальчик, нехотя снял с себя рюкзак и взял у меня из рук шарик. Выпустив из него воздух, он вдохнул поглубже и стал наполнять резиновую оболочку своим дыханием, то и дело отстраняя ее и наблюдая, как она все больше и больше раздувается благодаря невидимому чуду, называемому “воздухом”. Увлекшись первым в своей жизни сознательным экспериментом, мальчик покинул отдел игрушек, оставив свой рюкзак и напрочь позабыв о своих “сокровищах”. При этом мне было показано, что сфера, поддерживавшая эту иллюзию, начала сжиматься, и я очень надеялся, что вместе с радужным пузырем уменьшилась и детская жадность – во мне и, хоть немного, в поле общечеловеческого сознания.

Посещение “радужных” моментов моей внутренней жизни, как вы понимаете, имело продолжение, и в следующей сфере, ожидая снова встретиться с самим собой, я поначалу был сбит с толку. Едва я вошел в очередной файл своих сокровенных желаний, как передо мной развернулась совсем невеселая картина: одна девочка-подросток, опустив голову на школьную парту, безутешно плакала, в то время как вторая утешала ее, поглаживая по спине. Поискав среди мальчиков, я нашел себя где-то поодаль, весело беседующего с другими девчонками.

Первым порывом моего теперешнего “я”, заключенного в слабое тело беспомощного малыша, был гнев. Но представив вдруг, как негодующе сжимаются кулачки этого невинного младенца из-за того, что ему навязывают то, чего на самом деле в его жизни никогда не происходило, я вдруг рассмеялся. Смешным мне показалось и то, что еще недавно я учил себя-юного смотреть в корень вещей, отвергая иллюзорную видимость, ну а теперь сам истолковал буквально то, что увидел лишь мельком.

– Наверняка, я могу побыть в этом мире таким, как захочу – видимым или невидимым, – решил я и, никак себя не проявляя, остался наблюдать.

Похоже, в глазах местных девочек я – их одноклассник – выглядел героем. Они от души восхищались моими поверхностными суждениями, не замечая, что мой нарочито громкий тон предназначен не для них, а для той, которая в это время заливалась слезами, лежа на парте.

– Если я умер, то должен искупить то, что совершал в жизни, но как исправить то, чего никогда не было? – задумался я. – Я никогда не был популярен у женского пола, и мне приходилось тратить много усилий, чтобы обратить на себя внимание хоть какой-то девушки.

– Вряд ли желание купить все игрушки через десять лет испарилось само по себе... – заглушая гомон школьной перемены, послышался голос моего куратора.

Вон оно что! Значит увиденное было моей потаенной мечтой, очередным жалким желанием, с которым нужно было что-то делать, чтобы оно перестало подпитывать меня и мир вокруг приторным нектаром самовлюбленности.

– А могу я показаться людям кем-то кроме мальчугана? – адресовал я вопрос куратору-невидимке.

– А кем ты хочешь быть? Неужели Дедом Морозом? – насмешливо спросил он.

И тут я понял, что отвлечь внимание того, кто в своих мечтах перевесил весы справедливости, мало, – нужно привнести в ситуацию хотя бы малое ее количество.

Дух бесплотный, я подлетел к плачущей девочке и шепнул ей кое-что на ушко. Через минуту-другую она перестала плакать и, решительно поднявшись, подошла к удальцу, доведшему ее до слез. В его воображении явно не укладывалось, что кто-то может посягнуть на тщательно прорисованную им картину его желаний. И потому для него было полной неожиданностью, когда девочка, ничуть не колеблясь, подняла тяжелую книгу и с силой опустила на голову самохвала.

Хотя я не был уверен, что действовал правильно, после этого акта подрыва очередного замка из песка мне удалось беспрепятственно выбраться из “мыльного пузыря”.

– Я могу совершать ошибки, учитель? – даже не надеясь получить ответ, спросил я.

К моему великому удивлению, тот, кто был по ту сторону видимости, неожиданно ответил:

– Ты же ребенок, почему бы и нет?

В его голосе не прозвучало ни поощрения, ни одобрения, и я понял, что, кем бы я ни был, в прошлом или ныне, отвечать за свои поступки буду я сам.

– Если я умер, почему я продолжаю быть в неведении? – уныло подумал я, проникая, сам того не желая, в следующую сферу.

Ожидая увидеть свое такое рядовое “я” вновь в выгодном положении, я был немало обескуражен, когда вместо этого встретил его тихо плачущим в каком-то тёмном углу. Когда больше ничего рассмотреть не удалось, по лицу героя сцены я определил его примерный возраст – где-то от 25 до 30. Как мне помнилось, к тому времени я немало успел: устроился на стабильную работу, женился, родил ребенка. В чем же разошлись видимость благополучия и мои желания?

Разумеется, тот, кому я недавно польстил, именовав его учителем, ничего мне не ответил, когда я обратился к нему за помощью: свои задачки, как и каждый ученик, я должен был решать сам. И я не придумал ничего лучшего, чем подойти к страдающему человеку и подставить свою голову в милых кудряшках под его безвольно лежащую ладонь. Бедняга стал поглаживать меня по голове, скорее всего, воображая, что это головка его любимого сына, и постепенно успокоился. Наверняка, если бы страдальцем был не я сам, а кто-то другой, я бы сильно пожалел его, даже не зная изначально о причинах страдания. Но почему я никогда не сострадал самому себе? Это ли неосуществленное желание затуманивало эту сложную для понимания сферу?

Чем больше впоследствии я ходил по разным сферам и сталкивался с разнообразными сторонами своего настоящего “я”, тем больше убеждался, что изменить мир моих желаний и нравственных недугов помогало только обращение к моим лучшим сторонам, к моему ангелу. Чертенок, который любил заливать своими чернилами письмена моей жизни, тогда бы убежал прочь или, по крайней мере, не высовывал бы свой пятачок так часто. Вспоминая разные моменты своей жизни, я-нынешний показывал себе, пережившему их, что, если присмотреться, они нуждаются не в коррекции или осуждении, а в простом проживании, без затуманивания их разными ложными представлениями о чем-то неосуществимом. Мне пришлось повторить это так много раз, что наконец я почувствовал, что больше не в силах так напряженно вникать в каждый момент своей жизни, но хочу вернуться к безмятежности непосредственного действия и простым радостям бытийного существования.

– Учитель, могу я покинуть этот “космос”? – в конце концов взмолился я.

– Конечно, можешь, – услышал я долгожданное разрешение и уже поспешил успокоиться и расслабиться, как вдруг после паузы услышал следующее:

– ... только если вдруг радикально изменишься или умрешь... но время для смерти еще не пришло.

С одной стороны, я был рад, что не умер, но с другой, скитания по самым жалким сферам моего сознания так утомили меня, что я готов был отказаться от него без сожалений. Но как это сделать, я не имел ни малейшего понятия... А между тем, одна из многих оставшихся сфер неумолимо приближалась ко мне.

– Учитель, я готов всегда быть ребенком, слушать и учиться у вас, только уберите меня из этого ада! – моей душой вдруг овладело безысходное отчаяние, а по лицу потекли слезы.

Образ белой ромашки и пчелы на ней спасительным буем вдруг всплыл в бездне моего сознания, и разлившееся по телу блаженство утвердило в догадке: я помилован главным игроком, и теперь он будет моим учителем. Поддавшись очарованию момента, в глубине души я все же ощущал настороженность: ведь после жуткого холода и безвыходности пещеры мне на краткий миг было позволено ощутить блаженство солнечного тепла и целительное дыхание природы, но потом вновь круговерть испытаний заставила молить о пощаде.

– Что решил? Как доверяешь мне? – на эти вопросы учителя я ничего не ответил.

По-видимому, от меня требовалось произнести что-то вроде “всецело”. Но под ложечкой вдруг ёкнуло: “Ну, не готов же, не готов следовать и подчиняться во всём!” Это “не” всколыхнуло во мне самые разные чувства: пообещав ранее во всем полагаться на учителя, сейчас я выяснил, что не вполне отдавал себе отчёта в том, что говорил. Было немного боязно, и одновременно чувство освобождения опьяняюще пульсировало во всем теле, превращая акт отречения в предвкушение возврата к “полной самостоятельности”.

Имело ли смысл заявлять об этом вслух? Вряд ли. Поэтому я молча ожидал решения учителя, и, желая расслабиться, закрыл глаза.

Сначала вокруг, вроде бы, ничего не происходило, но потом я вдруг почувствовал сильный холод.

– А-а-а, это то самое, чего я ожидал, – сказал я себе, открывая глаза и обнаружив, что снова нахожусь в полумраке пещеры.

Однако было бы несправедливо утверждать, что я попал в то же самое место, что и прежде. Эта пещера, несмотря на всё ту же арктическую атмосферу, выглядела немного больше и светлее предыдущей.

Напрямую обращаться к учителю сейчас мне было неловко, и, чтобы хоть как-то согреться, я стал энергично скакать, одновременно высказывая все, что приходило в голову и могло послужить оправданием моих недавних действий.

– Если я уже побыл взрослым не один десяток лет, как мне теперь сразу стать доверчивым и любящим. Этому можно научиться? Видит бог, я хотел бы...

– С самого начала учитель играл со мной, как... кот с мышкой. Разве маленькая мышка может доверять коту?

– Вот если бы учитель перестал прятаться и показался бы мне, я бы точно понял, могу ли я верить каждому его слову.

Когда мой ораторский пыл был на исходе, а дыхание окончательно сбилось, голос учителя зазвучал у самого моего уха:

– А вот если бы ты нашел в себе желание поверить кому-то кроме себя-любимого, ты бы убедился, что все это время я присматривал за тобой, не отходя от тебя ни на шаг...

Некоторое время я растерянно озирался по сторонам, пытаясь обнаружить в полумраке хотя бы намек на присутствие человека, но вскоре мое внимание привлекло нечто такое, что раньше ускользало от моего взгляда – на одной из стен в камне зияла узкая, не толще лезвия бритвы, трещина, сквозь которую пробивался свет. Что это значило? Означало ли это, что, если я передумаю сидеть в пещере, упражняясь в поиске истины, я смогу выбраться наружу и снова выберу испытания?

Долго не раздумывая, я подбежал к увиденной мной щели в надежде как-нибудь расширить ее. Но после нескольких безуспешных попыток оказалось, что я в своем слабом, детском теле даже дотянуться до нее не могу. Что бы на моем месте сделал ребенок?

– Учитель, можете помочь? – немного смущенно попросил я.

Мое теплое дыхание конденсировалось на стене – капли, по обе стороны от светлой щели, медленно сползали вниз. Сколько их было – десять, двадцать, – прежде чем я услышал ответ?

– Теперь, дитя, выход найти должен ты сам.


– Дедуля, кого ты все время звал, пока был без сознания? Кажется, какого-то учителя. Это был твой школьный учитель?

– Нет, ангелочек, это был один добрый человек, который помог дедуле выжить.

Так начался мой диалог с девчушкой, которая лежала на соседней койке и несколько дней наблюдала за мной, ожидая, когда же старик придёт в сознание. Девчушка была хоть и маленькой, но очень приметливой и сообразительной. И когда я спросил ее, не приходил ли кто из моих родных навестить меня, она тихонько сползла со своей кровати, и, кое-как устроившись у меня в ногах, доверчиво посмотрела на меня своими большими синими глазами:

– Дедуля, похоже, ты ничего не помнишь. Видишь, я нынче без ноги. А одноножка я теперь потому, что была рядом с твоим домом.

Я взглянул на раненную ногу девочки, лишившуюся ступни, а потом снова посмотрел в ее чистые глаза – в них на мгновение мелькнула тень страдания, но тут же снова вернулась прежняя ясность.

– Ну что, ничего не вспомнил?

В ответ я лишь отрицательно покачал головой.

И тогда этот ребенок, который сам недавно пережил тяжкие страдания, вооружился всем своим мужеством, чтобы поведать мне обо всем, чему стал свидетелем.

– Дедуля, я как раз шла по улице, когда “ба-бах” – в твой дом прилетела ракета. Я сама только краем глаза видела, потому что сразу потеряла сознание, но медсестры сказали, что из того дома, куда был прилёт, выжил только ты один. Вот так.

Услышав это, я инстинктивно махнул рукой, как будто хотел отмахнуться от этого ужасного известия, и затем делал это всякий раз, когда его правдивость подтверждалась сведущими людьми. И каждый раз я принимал или не принимал этот страшный удар судьбы, то предаваясь горю, то, напротив, отгораживаясь от него депрессивным отупением. И только моя маленькая преданная соседка по палате проникала сквозь непроницаемую оболочку моего несчастья, благодаря своей участливости и ясности мысли; а бывало, отрезвляла иначе – делясь своими горестями.

– А знаешь, дедуля, я теперь тоже совсем одна, – рассказывала она, поглаживая больную ногу. – Тетя отказалась за мной смотреть – у нее на руках моя хворая бабушка и дядя тоже. Она сказала, что не потянет еще одного инвалида. А я совсем не инвалид, я со всем хозяйством справлюсь, даже на одной ноге. Но она не верит, в интернат меня оформляет...

Однажды, когда я немного успокоился, меня посетила мысль о том, что в том бессознательном состоянии сострадательный учитель мудро готовил меня к принятию моей нынешней боли. Сейчас тамошний “я” с его жалкими проблемами, близоруко отвернувшийся от учителя, казался таким мелочным и глупым, что впору было безутешно скорбеть, оглядываясь на упущенный шанс совершенствоваться под присмотром учителя. Однако и тут девчушка-соседка пускала мои мысли в полезное русло:

– Дедуля, как ты думаешь, зачем нас оставили жить? Я вот думаю, чтобы мы сделали что-то хорошее. Ведь если бы на нас не надеялись наши ангелы, они бы не старались нас спасти. Бабушка, когда еще была при памяти, всегда говорила, что здесь, на земле, мы – руки и ноги ангелов. И наши добрые дела – это то, к чему они нас вдохновляют.

Лишь однажды, вернувшись с процедуры, я застал её в слезах.

– Что случилось, Маришка, кто тебя обидел? – подошёл я к ней.

Из ее рассказа, перемежавшегося всхлипываниями, я понял, что назавтра её должны были забрать в интернат.

– Ангелочек, а давай отсюда сбежим, – заговорщически предложил я.

Маришка подняла на меня взгляд, полный страдания, и, совсем как умудрённая опытом старушка, устало спросила:

– Куда сбежим, дедуля? У меня своего дома нет, а от твоего только воронка осталась.

Чем грустнее становилась Маришка, тем решительнее был я. И вечером, в часы посещений, когда в и без того переполненной больнице, было еще больше народа, мы-таки сбежали, можно сказать, в никуда. Если по мысли учителя я должен был действовать, как ребенок, без оглядки, полагаясь лишь на его дальновидный указ и свой собственный жизненный опыт, сейчас я был вполне готов претворить это в жизнь.

Ближе к ночи, на своих трех ногах мы дошли-доскакали до приюта для беженцев. Там мы поведали историю о дедушке и внучке, оставшихся в живых после бомбежки, и нас накормили и уложили спать. Улегшись рядышком на матрацы, постеленные прямо на пол в большом зале, мы еще немножко пошептались.

– Так и знай, Маришка, мы здесь не задержимся надолго. Вот сделаем документы и поедем в тихое место.

– Это куда же, дедуля? – приподнималась на локотке Маришка.

– Тихих мест, где не стреляют, на земле еще много, и для нас одно найдется. Как обоснуемся, сделаем там тебе хороший протез – будешь на своих двоих бегать, будешь ходить в школу, танцевать и делать всё, что сама захочешь.

Слыша это, Маришка заливалась беззвучным смехом, прикрывала рот ладошкой, падая на постель, но потом приподнималась и опять спрашивала о том, что будет с нами дальше.

В конце концов, утихомирив её, я попытался набросать в голове план последующих действий, но скоро оставил это бесполезное в нынешнем положении занятие. Решив в дальнейшем действовать по ситуации, я мысленно поклонился на четыре стороны и поблагодарил учителя и всех ангелов – своих и Маришкиных, пообещав им, что мы непременно совершим много добрых дел. За них и за всех наших близких, которые это сделать не успели.

 

НОМЕР ТРИ

​

Пространство было до краев наполнено солнечным светом. Вездесущий, он проникал в морскую глубину, заключал в жаркие объятия песчаный берег и, заглянув во все чашечки цветов без исключения, по-хозяйски уверенно заходил в незанавешенные окна дома. Женщина, сидевшая напротив окон, щурилась, внимая энергичной речи сына. Его огненно-рыжая шевелюра и горящие радостью глаза добавляли этому дню темперамента.

– Мам, посмотри... нет, послушай... вчера только написал, попросился в друзья на Фейсбуке к художнику Чайковскому, который мне давно нравится... А сегодня письмо пришло... Какое совпадение!..

В такт своей порывистой речи юноша размахивал конвертом цвета слоновой кости, из которого при очередном встряхивании выпала каллиграфически оформленная листовка – приглашение на выставку.

– Ярик, против солнца я плохо вижу, – улыбаясь горячности сына, говорила женщина.

– Сейчас-сейчас, – заторопился молодой человек и, оставив мать изучать анонс выставки, выбежал из комнаты. Вскоре, однако, он вернулся с книгой внушительных размеров и, вновь оседлав тумбу – подставку под комнатные растения, стал демонстрировать матери блестящие глянцем развороты.

– Мам, погляди, у меня и альбом Чайковского есть. Давно я его не открывал. Вот, смотри, это – «Демиург в чёрном». Тема немного мрачная... видимо, перекликается с Армагеддоном. Тебе нравится?.. А дальше «Ангел номер один» и «Ангел номер два». Говорят, первый похож на меня.

По мере того как сын переворачивал страницы, женщина, не вполне различая изображения, одобрительно кивала головой. Позже, после того как энтузиазм сына поугаснет, она планировала внимательно рассмотреть каждую полюбившуюся ему картину. А пока оставалось лишь сорадоваться ему, наблюдая за калейдоскопом порывистых движений, среди которых достало одного случайного взмаха руки, чтобы нарушить её дальнейшие планы. Когда локоть молодого человека задел кувшин, стоявший на подоконнике, тот вдруг подпрыгнул вверх и, опрокинувшись, щедро оросил всё вокруг собранной некогда дождевой водой.

Об альбоме, тщательно высушенном и заботливо обернутом в непромокаемую бумагу, пришлось забыть надолго – семья готовилась к переезду. Впрочем, Ярик, активно помогая родителям собирать и упаковывать вещи, никуда не торопился. За обыденными хлопотами он предвкушал время, когда останется один и сможет сосредоточиться исключительно на живописи. Разумеется, им двигало не только лишь это желание, был и формальный повод задержаться в старом доме: оставался месяц до завершения учебного года, по окончании которого нужно было получить справку о переводе в последний класс старшей школы. Об этом ему неоднократно напоминал класрук, подчеркивая, что старание или небрежение неизбежно отразятся на выпускных баллах и общей характеристике. Ярик никогда не оспаривал эти разумные доводы, хотя порой, пусть и ненамеренно, выводил учителя из себя.

– Петренко, чем ты занимаешься по ночам, что на уроках парту обнимаешь? – бывало говорил возмущённый класрук. – Думаешь, хорошие оценки тебе поставят только потому, что ты десять лет в школе отсидел?

Из раза в раз, выслушав замечания, в ответ Ярик только смущённо улыбался, однако после отъезда родителей учитель счёл необходимым усилить опёку, наказав старосте присматривать за «одиноким холостяком». Староста, и без того обременённая заботами, негласно перепоручила присмотр за непутёвым соучеником девочке Мирославе, живущей по соседству с Петренками. Так мечтавший об одиночестве Ярик обзавёлся постоянным сопутником, добросовестно наблюдавшим за ним и готовым при случае прийти ему на помощь.

Как-то после занятий, желая отвязаться от назойливой Мирославы, Ярик послал ей мысль: «Тебе нужно домой, дома что-то случилось». Представляя в деталях, как меняется в лице девочка, как она, обо всём позабыв, торопится домой, он не ожидал, что результат будет таким скорым. Встревоженная, Мирослава, в самом деле, наскоро попрощалась с ним и быстро убежала.

Берег моря был пустынным. Холодный бриз настойчиво гнал тучи с севера. Переворачивая обласканную волнами гальку носком ботинка, Ярик пытался найти ответ на извечный вопрос: «Вправе ли я?» Необычные способности, которыми он обладал, время от времени заставляли его размышлять о позволительности их применения в тех или иных условиях. Так как границы были размыты и общего ответа не находилось, каждый случай приходилось рассматривать отдельно. В этот раз, правда, он быстро осознал, что был не прав, обманывая девчонку и принуждая её к повиновению. Желая загладить вину, он позвонил ей и спросил, всё ли у неё в порядке. Ответ удивил его:

– Приходи и увидишь.

Соседский дом был не таким добротным, как у Петренков. Он был, пожалуй, таким же старым, как и его хозяева, – бабушка и дедушка Мирославы. Когда Ярик вошёл в дом, он получил тряпку и ведро, а ещё задание: собирать с пола воду. Его помощь пришлась как нельзя кстати. И вскоре потоп, вызванный прорывом трубы, был ликвидирован. Собравшись уходить и уже стоя в дверях, Ярик обернулся, чтобы попрощаться с хозяевами. Как это часто бывало, когда он резко оборачивался, вместо людей он вдруг на мгновение увидел их сущность в образе животных – двух старых, дрожащих от холода сов, и маленького воробья, который, хорохорясь, топорщил пёрышки, чтобы показать, что он способен справиться с любыми проблемами.

Замявшись, Ярик кашлянул, а затем, поглубже вдохнув, сказал:

– Уважаемые соседи, в вашем доме сыро и холодно. Пока не сделают ремонт, приглашаю вас пожить у меня.

Вечером, когда старики уже улеглись, Мирослава постучала в комнату и, едва затворив за собой дверь, засыпала Ярика вопросами: как он узнал, что у нее в доме проблемы, почему он не делает домашние задания и почему спит на уроках... Чувство вины всё ещё немного беспокоило Ярика, возможно, поэтому он решил приоткрыть этому приставучему воробушку некоторые из своих секретов.

– Почему, почему, почему... Потому что я – колдун. Колдую по ночам, а днём сплю. На все вопросы знаю ответ, знаю всё, что случится в будущем.

Последние слова Ярик проговорил понизив голос и едва ли не шёпотом. По округлившимся глазам Мирославы он понял, что та слегка испугалась.

– Ну нет же, – поспешил успокоить он девочку, – я все преувеличил. Иногда что-то предчувствую, умею посылать мысленные сообщения, а порой могу видеть, кого человек из себя представляет.

Узнав, что выглядит, как воробушек, Мирослава улыбнулась:

– Пошли, пожалуйста, воробушку мысль, чтобы он сладко спал на новом месте.

Ярик взглянул на ночное небо – оно было непроглядно тёмным. Полный месяц загадочно прятался в низких дождевых тучах. Однако полнолуние обычно дарило прилив сил и, похоже, могло сообщить успех эксперименту.

– Для начала я пошлю тебе вопрос, – сказал он, приблизившись к Мирославе почти вплотную.

Некоторое время в комнате стояла тишина. Постепенно улыбка сползла с лица девочки, и оно приняло напряжённое выражение.

– Тебе интересно, где мои родители? – неуверенно спросила она.

Ярик, смотревший на Мирославу выжидающе, был удивлен её восприимчивостью. Но больше его поразило то, что она дала ответ, не прибегая к помощи речи. Как же она так чётко сумела передать ему мыслеобраз, сразу, без какой-либо телепатической практики?

Перед его мысленным взором у закрытых ворот стояла маленькая девочка. Она с тоской смотрела на улицу и чего-то ждала. Когда у ворот появилось двое стариков, ворота сами собой открылись, и дедушка и бабушка заключили её в свои объятия.

– Да у тебя способности, так хорошо представила историю своей жизни! – восхитился Ярик.

– Ничего не представляла, просто ответила словами: родителей не помню, дедушка и бабушка забрали меня, когда нашли детский дом, в котором меня оставила мама.

Ярик вдруг понял, что попытка заглянуть в чьё-то сознание, кроме удовлетворения интереса, имеет и оборотную сторону. Вместе с принятой от Мирославы мыслью ему передалась глубокая печаль девочки.

– Хочешь, я покажу тебе твой портрет? – решил он разрядить обстановку.

За считанные минуты Ярик набросал дружеский шарж – нахохлившегося воробья с головой Мирославы, которому внушительного вида очки придавали учёный, строгий вид. Но не только юмор и доброжелательное отношение он вкладывал в рисунок – с чистым сердцем он наполнял пространство мыслями о мире и спокойствии, любви и процветании. Это можно было бы счесть за молитву, если бы не способ передачи посланий: краткий, почти молниеносный приказ, в котором не было места прошению.

Эта ночь была долгой. Ощущая искренний интерес к тому, что он говорит, Ярик с энтузиазмом демонстрировал Мирославе свои рисунки, коллекции морских камешков и ракушек, целую гору всяких окаменелостей и удивительных коряг, какие только можно найти на побережье.

– Жаль, что нельзя взять с собой, – вздыхал он. - Родители не разрешили везти в новый дом «всякий хлам». Если хочешь, оставлю всё тебе.

Мирослава охотно соглашалась и, чувствуя себя раскованно, с любопытством рассматривала немногие оставшиеся после переезда вещи.

– Неужели и это тоже оставишь? – показала она на альбом художника Чайковского.

– Нет-нет, – помотал головой Ярик. – Это я ради выставки распаковал. Посмотри, там теперь автограф есть.

Листая альбом, Мирослава неожиданно вскрикнула от удивления.

– Это же точная твоя копия! – показала она пальцем на «Ангела номер один».

– До выставки мы с художником были незнакомы, не видели раньше друг друга, разве что во сне встречались...

– А так можно?

Ярик знал, что так можно, помнил и встречу с художником в Тонком мире, но решил не открывать все свои тайны, ибо по опыту знал, каким чудовищем мог казаться людям несведущим. Однако Мирослава оказалась весьма добросовестным хранителем секретов и ни о чём не распространялась, молчала также и о том, что их теперь накрепко связывало: ежедневный обмен телепатическими сообщениями.

– Не возьму в толк, Петренко, как это ты так быстро улучшил успеваемость, хотя продолжаешь спать на уроках, – недоумевал класрук.

О секрете улучшения оценок своего товарища Мирослава знала, как никто другой: это она телепатически подсказывала правильные ответы, настаивая, чтобы он их применял, особенно после того, как выведала и другой его секрет, а именно, почему он часто спит на уроках, уткнувшись лицом в парту.

Оказалось, что вечерами, а также по ночам, когда все обычные люди отдыхали, Ярик помогал своему духовному наставнику в его самоотверженном служении – проводах душ. Вместе с учителем и несколькими другими учениками он отыскивал умерших недавно: успокаивал устрашавшихся, утешал огорченных, всем им показывал путь в надземные сферы, убеждая подняться туда как можно скорей. Это была непростая работа – отрывать от земли привязанные к ней сознания. Она требовала не только самообладания, но и большой выдачи энергии.

Обычные люди часто горевали об обычных вещах: о недоделанных делах, об оставленных близких, о нажитом добре... Но время, страшное время расплаты человечества по счетам в разы умножало количество растерянных душ, лишившихся своих жизней внезапно, в результате убийства и тяжелых травм.

– Об этом нужно кричать богу в уши, пусть вмешается и остановит шествие зла, – волновался художник Чайковский, когда встретил Ярика однажды в надземном, решив по сиянию оплечий, что тот – ангел и способен управлять ситуацией.

– В человеческом мире бог не всесилен, – не соглашался Ярик. – Законы, им утвержденные в проявленной вселенной, ограничивают и его самого. Попытка остановить поток обернется наводнением.

– Но войны в эпоху развитых технологий – это верная гибель!

– Об этом Ваша картина «Демиург в чёрном»? Это собирательный образ падшего человечества, не так ли?..

Помнил ли сам Чайковский об этом разговоре, Ярик не знал и был немало удивлён, когда на выставке художник подошёл к нему первым.

– А-а, молодое дарование Школы искусств, приветствую вас, наслышан, – крепко пожал руку молодого человека Чайковский.

– Не Вы ли меня уже прославили ранее? В образе «Ангела номер один»? – улыбнулся Ярик.

Художник вопросительно посмотрел на собеседника, но за его показным недоумением явно скрывалось нечто другое. Он вдруг посерьезнел и спросил, как бы продолжая давно начатую полемику:

– Вы тоже, как многие другие, будете меня уверять, что войны необходимы?

– Я бы сказал, что в том состоянии сознания, в котором находится человечество, войны неизбежны. Библейская Ева предложила Адаму следовать наущению змея, но не попыталась убедить своего партнёра расправиться с искусителем, уничтожив зло в корне. Бороться против распрей нужно, в первую очередь, утверждая всё доброе и светлое в умах человеческих.

– Так я не прав, осуждая человека – носителя зла? – озадачился мэтр.

– Злоделатель тоже жертва, – вздохнул Ярик. – По опыту знаю, что и его можно просветить и исправить. Не в текущей жизни, так в следующей.

Чайковский, чье лицо некоторое время казалось отрешённым, вдруг тряхнул головой и, энергично подхватив Ярика под руку, повел куда-то в другой зал. Там, поставив юношу у картины рыжего ангела, сделал фото.

– Уверен, что однажды вы станете знаменитым. Тогда на этом фото попрошу вас оставить автограф.

Предполагал ли Ярик когда-то стать известной личностью? Если да, то это, определённо, не было самоцелью. Среди расставленных приоритетов пока что главное внимание он уделял подмоге учителю, спасению всех, кого можно было избавить от ужаса сознания непринадлежности ни к одному из миров.

Учитель запрещал молодым часто включаться в подобную работу, но Ярик, пропустив день-другой и зная, какие множества нуждаются в срочной помощи, нередко уговаривал учителя включить его в состав группы спасающих. Последние дни занятий в школе были особенно напряжёнными, потому учитель категорически запретил своему подопечному выходить с ним на связь. Можно было подумать, что Ярик обрадуется такому неожиданному «отпуску», однако всё было наоборот – он скучал: скучал по учителю и братьям по духу, по новым знаниям, которые обретал не только в теории, но и на практике, по возможности испытать себя, обнаруживая в характере сильные и слабые стороны.

Это было одной из причин его подавленного настроения в последний школьный день. Неизбежность скорого расставания с домом – этим милым сердцу пристанищем детства – ещё больше обострила в нем чувство оставленности. Даже школа, которая всегда была для него местом принуждения, меккой муштры и демотивации, и та обрела в этот момент некую притягательность в его глазах. Всё, всю прошедшую в этих краях жизнь было почему-то жаль...

Покинув здание школы, Ярик бросился к морю. Едва сдерживая подступающие к горлу слёзы, некоторое время бесцельно бродил по берегу, а потом, утомлённый жарой и минорным настроем, забрался под пляжный навес и уснул.

Мало кто из живущих на земле знает, что в надземном тоже идут сражения. Что противники в мире видимом нередко остаются таковыми и там, наверху. Возможно, валькирии, о которых сложены предания, не столько отдавали честь павшим героям в Вальхалле, сколько продолжали свой героический полёт над полями сражений в потустороннем мире, который не менее, чем в героях, нуждался также и в миротворцах. Ярик был на стороне именно таких «валькирий» – останавливающих сражения, прекращающих несправедливость. Где бы ни был, он хотел быть миротворцем, и он им был.

Уснув с тяжёлым сердцем, он не способен был подняться в высокие сферы и ненамеренно очутился в зоне конфликта. Испуганные люди, под взрывы снарядов метались в разные стороны, в панике сбивая друг друга с ног и нанося увечья. Едва осмотревшись, Ярик заставил себя приободриться и взялся организовывать людей. Он кричал им, звал их собираться около него, намереваясь вывести их как можно скорее из этого опасного места. Однако его намерению не суждено было осуществиться. Внезапно, без каких-либо предзнаменований пространство оглушил невероятный грохот. Это взорвался один из чёрных снарядов, которые так любили использовать человеконенавистники...

Потрясение было чрезвычайным. Сфера, в течение многих веков существовавшая стараниями её насельников, насыщенная своими особыми энергиями, в одночасье исчезла из околоземного пространства. Те души, что выжили, попали в худшее положение, нежели погибшие: в силу их малых заслуг путь в высшие сферы им был закрыт, оставалось вести мучительное существование в абсолютно неподходящих условиях, страдая сверх меры. Всё это мелькнуло в голове Ярика, прежде чем его разум погрузился во тьму. После этого ему стало казаться, что сознание распалось на отдельные осколки. Чаще всего в этих фрагментах перед ним появлялось испуганное, бледное лицо Мирославы. Она что-то отчаянно кричала и с силой надавливала двумя руками на его грудную клетку. Потом замелькали образы людей в белых одеждах. Были ли это земные медики или же их коллеги в Тонком мире, Ярик не знал. Очередная вспышка ясности подарила ему встречу с учителем. Его опечаленное лицо говорило о многом, и всё же Ярик никак не ожидал услышать то, что услышал:

– Взрыв сильно повредил твою эфирную оболочку. Если решишь остаться на земле, возможно, будешь долго без движения. Восстановление эфирного тела потребует времени, и в этот период включиться в нашу работу не сможешь...

Наверное, именно в этот момент Ярик твердо решил, что не вернется. Жизнь в Тонком мире всегда привлекала его яркими возможностями захватывающе интересной и плодотворной деятельности – будь то учёба, творение прекрасного или же спасение душ. Имело ли смысл годами поддерживать в немощном теле еле тлеющий огонь жизни, если по ту сторону видимости можно было жить интенсивно, с пользой для себя и других людей?

Но подобно тому, как плывущий против течения может не совладать с мощным обратным потоком, отдельная воля не всегда в состоянии предопределить исход событий в этой связанной в единое целое вселенной. На поверку, поверх решения Ярика сложилось ещё одно, прямо противоположное. Ему было невдомёк, что решений, задерживающих его в плотном состоянии, было гораздо больше – маленькие ручейки пожеланий родных, знакомых, одноклассников слились в общий поток, охраняющий его жизнь. Больше всех пеклись о нём, конечно, мама и Мирослава. Они удивительно быстро сдружились, ухаживая попеременно за лежащим без движения Яриком. Часто молились за его здоровье по отдельности, но утром и вечером в установленные часы объединялись в общей молитве, приглашая всех сочувствующих присоединиться. Неважно кто находился в это время подле него, ритм объединенных в благопожелании сознаний приносил Ярику облегчение и смутную надежду на улучшение. Стоило ли вернуться к жизни, стоило ли побороться за неё?

Однажды после очередного приступа беспамятства Ярик увидел сон и свою третью встречу с художником Чайковским. Ему привиделось, что мастер стоит подле своего полотна, озаглавленного «Ангел номер три», и, показывая пальцем на кого-то стоящего перед ним, говорит: «Это ты».

Картина – истинный оскал апокалиптического времени – демонстрирует ангела, страдающего от чёрного пламени зла. Обгоревшие крылья его бессильно свисают, волосы... – оных просто уже не существует, как и одежды, теперь едва прикрывающей нижнюю часть тела.

– Неужели это я? – пытаясь утвердиться в сознании, спрашивает себя Ярик. – Неужели этот образ бесславного, поверженного существа на месте предстателя за человечество способен повести нас в будущее?

Всё в нём протестует, все в нём сопротивляется – и мертвящей мысли, застывшей на полотне, и её уподоблению себе. Чудесным образом в его руках оказываются кисть и мольберт со свежими красками. Точными мазками поверх изображения поверженного небожителя он создаёт своё видение того, кто строит новое будущее, – светлого ангела, воителя со злом, уверенно сжимающего в одной руке меч, в другой – руку ребёнка-человечество.

Чайковский, наблюдая за действиями Ярика, поначалу громко возмущается, но по мере продвижения работы морщины на его хмуром лице разглаживаются, и в конце концов он радуется, как ребёнок.

– Запомните эту радость, мэтр, – обращается к нему Ярик, – и когда проснётесь, когда вернетесь к тяготам своего существования, начните новую страницу вашего творчества, рисуйте новый мир – рисуйте радость... Радость, радость, радость!..

Ярик был уверен, что последние слова он проговорил уже в полном сознании, шевеля своими физическими губами, но вскоре убедился, что тело его не слушается, что даже веки поднять он не в состоянии. Слёзы, благодатно увлажнившие болевшие до рези глаза, стали единственным подтверждением его нового, бесповоротного решения – жить и бороться за жизнь, в каждом её проявлении.

Откуда-то из глубины сознания возникли последние слова, сказанные ему ранее учителем:

«... Что бы ты ни решил, во всех испытаниях я поддержу тебя. Придёт время, и я помогу открыть врата следующей ступени духовного восхождения. Пока ты веришь мне и приносишь мне лучшие мысли, пока являешь прилежание труда и подвижность подвига, пока встречаешь испытания как свет утра, ты сможешь подниматься всё выше и выше. Радуйся!»

Эти слова глубоко тронули Ярика: каждое казалось полным великого смысла и сияло, как сияют кристаллы, пронизанные лучами света. Сердце его ликовало. Но в этот блаженный миг вдруг ворвался диссонанс внешнего воздействия: кто-то извне усердно тёр его лицо. С трудом открыв глаза, он увидел, как к нему приближается личико ребёнка. И без того большие глаза мальчика были распахнуты от удивления, в них читались беспокойство и восторг одновременно.

– Ты кто? – с трудом прохрипел Ярик, обращаясь к малышу. Тот испуганно отпрянул, и Ярик услышал его громкие всхлипывания.

– Ты чего, боишься меня?

Мальчик снова приблизился к Ярику. Полотенцем, которым он только что вытирал лицо больному, он теперь энергично тёр свои глаза и шумно шмыгающий нос.

– Не-а, не боюсь, – сказал он и, избавившись от полотенца, еще ближе придвинулся к лежащему. Вскоре его напускная храбрость куда-то улетучилась, а лицо приобрело обиженное выражение:

– Мама сказала, что когда братик проснётся, он меня сразу узнает. Ведь я – «Ангел номер два», а братик – «Ангел номер один».

Если бы мог, Ярик от души бы рассмеялся. Вот оно что! Пока он несколько лет лежал, жизнь не стояла на месте и появилось это маленькое чудо – настоящий дар небес.

– Возьми меня за руку, – попросил он. Когда мальчик вложил маленькую тёплую ладошку в его ослабевшую руку, он слегка сжал её своими непослушными пальцами.

– Сейчас я открою тебе одну очень важную тайну...

Сделав паузу, Ярик почувствовал, как пространство заполняет великолепное ощущение предвкушения разгадки, как то, что он сейчас скажет, определит его будущее и направит маленького человека рядом с ним.

– Так вот... Мама сказала тебе правду: когда-то я был «Ангелом номер один», но теперь, когда ты вырос, всё изменилось. Ты, и в самом деле, «Ангел номер два», а я – «Ангел номер три». Ты теперь главный.

Услышав эти слова, мальчик счастливо рассмеялся. Если бы мог, Ярик смеялся бы вместе с ним. А пока... Мягкий рассеянный свет, журчание воды в увлажнителе, заливистый детский смех... А ещё возможность говорить, видеть, дышать... Оказывается, обычная жизнь тоже полна удивительных вещей. И чтобы это понять, нужно... родиться заново. И осознать причастность к каждому явлению жизни – в мире земном или надземном. Проникнувшись любовью к единому Источнику, жить по единым для всех миров законам, утверждение которых – великое право и обязанность рожденных на земле.

 

Новые всходы

​

Целительница Божена нашла человеческое дитя в лесу во время сбора трав. Второй эмбрион обнаружил астроном Хосе Крус, когда шел по каменистому плато обсерватории Серро-Тололо. Третий и последний клон подобрал отец Майкл – глава отдаленного прихода на острове Тасмания. Отныне все они должны были взращивать человеческих детенышей, чья ДНК подчинялась воздействию моего луча.

* * *

В первое полнолуние лета все еще ощущалась прохлада, и лунный свет, проницающий густо облиственные деревья от этого казался особенно ярким и колким. Слегка поеживаясь, Божена поплотнее запахнула ворот длиннополого пальто, поправила заплечный мешок, уже набитый травами, и двинулась дальше в гору. Она медленно шла вперед, пока не увидела вдали слабое голубое свечение. Она наверняка боялась кого-то вспугнуть, потому что шаги ее из уверенных и размашистых стали очень осторожными, почти не издающими звуков. Пробираясь так примерно с полчаса, она, в конце концов, легла на землю и стала ползти в том же направлении, при этом не отрывая глаз от голубого свечения, которое по мере ее приближения становилось все ярче.

Если бы Божена захотела поделиться с кем-нибудь своими наблюдениями, она бы поведала, что давно навещает эти места во время полной луны. И не только потому, что там растут превосходные травы. С некоторых пор голубой свет, который выходил из горы всегда, сколько она себя помнила, стал вести себя иначе: неподвижное свечение сменилось живой игрой пламени, обогатившись разными оттенками голубого и синего цветов. В этот раз огонь был особенно ярким и высоким, и, пока Божена пыталась проследить взглядом, где его вершина, он вдруг резко опал, как будто его кто-то разом выключил, а на его месте появилось нечто совершенно удивительное.

И снова "если бы"... Но нет... уж о том, что она увидела на сей раз, Божена ни за что и никому не стала бы рассказывать. Да и кто бы поверил, что среди диких горных трав вдруг мог появиться... рукотворный предмет. Необычная вещь выглядела, как немного вытянутый шар, внутри которого угадывалась жидкая среда и некое очень маленькое образование, свободноплавающее в ней. Но то, что она смогла разглядеть несколько позже, повергло ее в шокирующее состояние: единственным насельником удивительного яйца был крошечный человеческий эмбрион, примерно десяти недель от роду, прикрепленный к одному из полюсов прозрачной оболочки длинной нитью, напоминающей пуповину.

– Подойди, – послышалось Божене, и после, когда она все еще не решалась сдвинуться с места, повторно раздалось:

– Подойди и возьми его!

* * *

Примерно то же самое пережил и Хосе Крус, когда по пути от большого телескопа к гаражу, где стояла его машина, ему довелось столкнуться с явлением миниатюрного ребенка, заключенного, подобно цыпленку в яйце, в эллипсоид из эластичной материи. Хосе никогда не был набожным. Его богом было звездное небо. Оно также было источником его вдохновения, его возлюбленной и смыслом жизни. И вот в эту лунную ночь оно послало ему сигнал – нечто подобное тому, чего он и его коллеги-астрономы дожидались всегда, – связь с инопланетным разумом.

Разумеется, Хосе желал чего-то большего, чем просто последовать приказу сознания, чья материальная форма – в виде синего пламени – выглядела для него невообразимо. Совсем иначе представляя себе начало сотрудничества с инопланетянами, он чувствовал некоторую растерянность и неудовлетворенность:

– Что это? Почему я должен взять это с собой?

Голос не замедлил с ответом:

– Звездная система, которая послала меня, намерена помочь земному человечеству эволюционировать. С твоей помощью мы подчиним материальную форму духовной силе, научив ее использовать такие возможности как телепатия, перемещение по воздуху, и другие.

– А с тобой наше общение продолжится? – загорелся Хосе Крус.

– Да. По мере необходимости, – подтвердил голос и добавил, остужая возбуждение ученого:

– Однако оповещать об этом тебе не советую. Не только наш младенец попадет под пристальное внимание ненужных людей, но и ты сам пострадаешь от избытка нездорового интереса.

* * *

Отец Майкл, прибывший на Тасманию со своим отцом-проповедником еще подростком, воспринял предложение растить человеческое дитя очень настороженно. Его беспокоил источник голоса (уж не дьявольские ли это проделки?), волновало, сможет ли вырасти нормальным человек в искусственной среде, и что немаловажно – справится ли он, заурядный священник, с поручением выявить дух в этой необычной сущности. На все эти вопросы, даже не заданные вслух, голос ответил:

– Постепенно. Все прояснится со временем. Единственное, что тебе нужно знать: живи в чистоте помыслов, продолжай любить своего бога, создай благодатную психологическую атмосферу для пробуждения лучших качеств у нового человека.

* * *

Итак, в мою задачу на Земле входило подготовить всех этих людей к длительному процессу выращивания человеческого ребенка так, чтобы он мог воспринять частицу моего духа. Последнее являлось непростой задачей, поскольку мой луч до сих пор не воспринимался ни одним земным человеком, но предположительно при удачном течении светил мог ассимилироваться кем-то из землян.

Не менее трудным заданием оказалось направить сознание каждого из родителей в нужное русло, чтобы в дальнейшем у людей – "моих отпрысков" –не возникало диссонанса между ценностями, привитыми родителями, и собственными духовными устремлениями.

Целительница Божена старалась изо всех сил, чтобы ее дитя не знало ни в чем нужды. Однако малыш, дожив под ее пристальной опекой до трех лет, однажды заявил ей, что ему ничего не нужно, кроме ее любви и легкой вегетарианской пищи. До сих пор питавшая иллюзию, что выращивает обычного человеческого ребенка, Божена была теперь огорчена, ибо почувствовала, что отныне не она будет учить свое дитя жизни так, как она это понимает, но маленький человек сам сумеет проложить себе дорогу, опираясь на нее лишь в материальных вопросах. Она была доброй матушкой своей дочери, и потому дочь очень оберегала ее материнские чувства, лишь изредка показывая превосходство своего сознания.

С головой ушедший в решение научных задач астроном Хосе Крус также создавал своему дитяте неудобства. Его родительские усилия в основном сводились к тому, чтобы подыскать ребенку подходящую няню. Это было непросто, поскольку маленький сын тем или иным нехитрым способом, известным всем человеческим младенцам, отвергал одну воспитательницу за другой. После достижения трехлетнего возраста сынок сообщил своему названному отцу, что больше не нуждается в пристальном уходе и ему будет достаточно краткого внимания отца и дружеского общения. Хосе был немного огорчен, так как и до этого считал себя неважным отцом, а теперь, с отказом сына от положенной малышам опеки, решил, что не справился со своими родительскими обязанностями. Позже, убедившись, что сын, и в самом деле, не нуждается в чем-то большем, чем он ему может дать, он успокоился.

Ситуацию с тасманийским родителем можно описать как "избыточную". Поднимал ребенка на ноги не только он сам, но почти вся его немногочисленная паства. Все они были неплохими людьми, но часто сменявшаяся энергетика в пространстве дома заставляла малыша беспокоиться и плакать. И уже в полтора года сынок отца Майкла решительно заявил, что никого не хочет видеть в доме, кроме него самого и еще одной тетушки, которая, как и маленький человек, больше всего любила уединение и природу. С ней можно было часами сидеть на берегу весело бегущего ручья и молча наблюдать за жизнью леса, в то время как с отцом Майклом подрастающему сыну приходилось постигать азбуку "закона божьего" и разных бытовых премудростей, не имея времени на праздность.

* * *

Малышка Ангелина впервые услышала мой голос, когда ей исполнилось пять. Так я сумел позвать ее на гору, на то место силы, в котором мои энергии особенно хорошо проявлялись. Она прибежала босая и сразу же бросилась искать мою человеческую форму. Уяснив, что я таковой не обладаю, она была немного разочарована:

– Учитель, если я не увижу тебя, ты будешь видеться мне разным, неопределенность будет порождать сомнения. Мне нужен любой твой неповторимый образ. Покажи, пожалуйста, что-нибудь.

– Верно. Я покажу тебе то, что тебе понравится, - сказал я и предстал перед ней в виде вертикально поднимающегося вихря яркого пламени. Оно играло особыми оттенками, созвучными духу Ангелины, воспламеняя в ней все лучшие чувства наряду с пробуждением духовных центров.

– Учитель, я горю! – вдруг закричала малышка.

Так было положено начало вхождения моего духа в ее хрупкое земное тело.

Перед малышом Анхелем, не дожидаясь его просьб, я сразу предстал в виде яркой звезды. Его ментал, уже перегруженный научными утверждениями, пытался сопротивляться законному основанию жизни: сознание может жить во всем и каждая форма обладает сознанием.

– Значит, все звезды Млечного пути – сознающие существа, и мы можем с ними общаться! – после долгих раздумий заключил он и с этого момента доверился мне полностью.

Как и Ангелина, он с трудом воспринял мои огненные энергии и потом долго болел, что доставляло немало беспокойства взрослым.

Какое представление устроить перед Энджелом, чье образное мышление было ограничено рамками христианской науки, придумать было несложно. Однако вводить его в заблуждение антропоморфной формой я все же не хотел. Жизнь, впрочем, сама все расставила по местам.

По моей просьбе маленький Энджел терпеливо дожидался окончания службы, ждал, пока из церкви уйдут все, даже отец Майкл. Когда стало совсем тихо, он услышал мой голос и... разрыдался:

– Отец небесный, я так долго этого ждал, так долго молился... Я даже видеть тебя опасаюсь... Определенно мое сердце не выдержит этого счастья, оно неминуемо разорвется.

Я попытался успокоить его, но каждое мое слово и собственно даже звук дорогого для него голоса восхищали его все больше. И в какой-то момент он впал в состояние, близкое к экстатическому...

Первая встреча со мной чрезвычайно болезненно отозвалась на детских организмах. Нужны были бОльшая соизмеримость и терпение, чтобы не нарушить здоровое течение роста этих нужных мне тел. В то же время первое свидание друг с другом, которое состоялось, когда ребятам было по семь лет, стало для них неисчерпаемым источником радости и новой школой духовного роста.

* * *

Однажды, когда семилетний Анхель, желая побеседовать со мной, уединился в одном из пустующих помещений обсерватории, вместо моего голоса он услышал звонкий голосок девочки.

– Братики! Братик Анхель и братик Энджел, это я – ваша сестричка Ангелина!

Анхель немедля отозвался и радостно стал выкрикивать имена брата и сестры. То же делал и Энджел, не опасавшийся шуметь в девственном лесу, наполненном гомоном птиц и голосами разнообразных зверей.

Связавшись друг с другом так, что каждый ясно слышал двух других, они немного успокоились и стали беседовать, делясь своими историями и нехитрым детским опытом. В процессе разговора они, не сговариваясь, легко переходили от темы к теме, проявляя удивительную близость мышления, и в какой-то момент подошли к вопросу о цели своих жизней.

– Учитель сказал, что мы втроем должны вырасти и найти способ разбудить дух человеческий, чтобы поднять сознание людей на новый уровень, – серьезно заявила Ангелина, воспринимавшая каждое слово Учителя, как импульс к собственным намерениям.

– Сознание для меня что-то очень необъятное и неопределенное, – задумался Энджел.

– Пока у нас мало знаний, мы можем поискать средства, развивающие человека. И я считаю, что сильнее всего нужна наука, – подал голос маленький астроном.

Если бы собеседники видели в это время Ангелину, они без труда бы заметили, сколько сил она вложила в свое несогласие, активно мотая головой из стороны в сторону.

– Здоровье! Здоровое тело, – безапелляционно заявила она. – Моя мама всех вылечивает, и, когда они становятся здоровыми, они становятся добрыми и счастливыми.

– Уверен, твоя мама дает им не только травы, но и порцию святого духа, – не замедлил возразить Энджел. – Только усвоение огненной энергии свыше, подобной энергии нашего Учителя, меняет человека.

– Значит, человечеству нужны здоровые тела, все важные знания о мире и практическое взаимодействие с такими энергиями! – подытожил Анхель.

У Ангелины горели глаза, она отчаянно пыталась придумать, какую помощь может уже сейчас предложить исстрадавшемуся человечеству, но так ничего и не придумав, воскликнула:

– Мы сами должны больше учиться у нашего Учителя!

Братья тотчас же поддержали ее, и с тех пор связь между ними тремя только крепла.

* * *

Через некоторое время после этого разговора начались споры с родителями. Продолжая общаться друг с другом, при незримой помощи Учителя дети быстро расширяли свои представления об основах жизни. И постепенно весь привычный домашний уклад и личности взрослых стали видеться другими, уже не такими безупречными, как раньше.

С тех пор как Божена обрела счастье стать матерью необычного ребенка, она стремилась познать что-то новое из области потустороннего. Ее знания были хаотичными, и заключались, скорее, в собирании чужого опыта, нежели в фундаментальном знании основ мироздания. Ей не приходило в голову обратиться со своими вопросами к Учителю дочери. И потому дочь все чаще и чаще показывала ей, что она ошибается.

– То я должна перестать тратить силы на людей, которые не хотят изменять свой образ мышления... – сетовала Божена. – То я не ту траву в сбор положила... Она мол противоречит общей энергетике трав в сборе. А еще молоко не от той коровы купила... И что интересно... она всегда оказывается права!

Однажды, почувствовав, что Ангелина начинает отдаляться от нее, Божена решила поступиться гордостью и разрешить дочери давать ей советы.

– На гордости далеко не уедешь, – оправдывала она это решение. – А что если пациенту станет хуже, что если я убью чью-то надежду?..

Через годы ее мотивация изменилась, и новые ноты бескорыстного служения человеку появились в ней.

* * *

В семье Хосе Круса взаимопонимание с сыном восстановилось не сразу. Уважаемого астронома коробили идущие вразрез с его убеждениями заявления подрастающего Анхеля о том, что астрономы часто занимаются ерундой, выдумывая несуществующие причины тех или иных небесных явлений в то время, как последние могут быть обусловлены совсем иными – невидимыми – факторами.

– Посуди сам, – аргументировал свое мнение Анхель, – если ты чего-то не видишь, это не значит, что его не существует. Если, к примеру, за маленьким телом кометы скрывается огромное невидимое солнце, почему все свойства этого сложного явления астрономы приписывают только телу видимому? Ограничиваясь законами физического мира, они также не учитывают, что при необходимости высшее сознание может изменять ход космических тел по своей воле. Из-за недостатка знаний они и тут выстраивают логически стройные цепочки рассуждений для обоснования странностей орбитального движения.

За Хосе Крусом стояло целое астрономическое сообщество, фундаментальная, как ему казалось, наука. Но удивительным образом после ряда таких споров с сыном он вдруг почувствовал, что ему, и правда, не хватает знаний. Он обложился книгами по эзотерике, теософии и, быстро отыскав во всемирной сети единомышленников, начал учиться смотреть на все иными глазами, привлекая также и сына к оценке причин астрономических явлений.

* * *

Дольше всех не сдавался отец Майкл. Он не был ортодоксальным христианином и считал полезным знакомство с различными философскими и эзотерическими доктринами. Но, удивительно, все эти знания не синтезировались в его сознании, и христианские догматы все равно занимали главенствующее место в системе его взглядов.

– "Отец небесный" – не человек, и работа космических законов не дело отдельной воли, – осторожно указывал ему на ошибки Энджел. Мальчик был всегда корректен в дискуссиях, но порой его возмущало необъяснимое упрямство отца, который, казалось, нарочно игнорирует очевидный для многих землян закон повторных рождений или цепляется за такой противоречащий законам земной жизни факт как "непорочное зачатие".

– А сам-то ты откуда взялся как не от духа небесного? – пытался смутить сына отец Майкл.

– Это исключительное явление, не связанное с процессом зачатия и рождения. Можно сказать, эксперимент по уплотнению астральной материи, клонированию биологического материала и наполнению физического тела духом. Мой Учитель так умеет...

Никакие доводы не действовали на убеждения австралийского священника, пока однажды в его доме не появилось двое подростков – сверстников его сына. Девочка и мальчик с ангельскими именами были очень похожи на его Энджела не только внешне, но и по манере общения. Сразу же по приезде дети стали собираться вместе и вместо обычных подростковых игр вели беседы на разные сложные темы. И пока они говорили, отец Майкл, к своему удивлению, вдруг начинал прозревать суть того, о чем ему толковал сын во время их споров. Ему было невдомек, что двенадцатилетних подростков собрало в его доме именно его тугодумие.

– Если мы все вместе не сможем сдвинуть с мертвой точки сознание одного взрослого, то как сумеем в будущем изменить сознание человечества, – поддержал Анхель приглашение брата собраться на далеком тасманийском острове.

Чем больше времени дети проводили вместе, тем сильнее менялись убеждения отца Майкла. Замечая это, они радовались. И вместе с тем, каждый проведенный в радости встречи день незаметно добавлял в их души нотки печали: мысль о близком расставании больно отзывалось в этих родственных сердцах.

* * *

Надо сказать, что все трое от самого первого дня знакомства спрашивали меня о том, когда смогут встретиться. И каждый раз я говорил им, что если личная встреча наполнит их восторгом, то время после расставания неизбежно отзвучит в их душах длительным огорчением. Это же предчувствовала и Божена. Ее не удивило, когда дочь, вернувшись, заперлась в своей комнате и не покидала ее несколько дней. Потом девочка вдруг вышла оттуда с посветлевшим лицом и заявила, что через месяц сдает экстерном экзамены за всю старшую школу и далее, отучившись четыре года в университете, вместе с братьями отправится путешествовать по миру.

Несомненно, для дальнейшей сплоченной работы этим троим нужен был опыт взаимодействия с людьми, а также тесное сотрудничество друг с другом, которое бы ускорило сближение их сознаний. Я не сомневался, что каждый из них успешно осуществит предложенный мной план и в дальнейшем я продолжу учить их помогать людям без вмешательства в судьбы. На практике это оказалось сложнее, чем предполагалось вначале. Юные сознания, столкнувшись с несправедливостью или неправедным поведением сразу рвались в бой, желая как можно скорее все исправить. Стоило больших трудов утвердить в них понимание, что в арсенале благодетелей человечества не так много средств: сердечное участие, убеждение, мысленная поддержка, а также наиболее простое – помощь материальная.

Если во время учебы, в культурной среде университета нравственные задачи, с которыми сталкивались мои "ангелы", решались относительно легко, то погружение в жизнь показало, что разрешение многих ситуаций требует бОльшего опыта распознавания, более глубокого разумения сострадательности, а также наработки иных важных качеств.

– Учитель, ну почему ты посылаешь нас к таким сложным людям? – порой жаловались дети.

– Мы думали, что, путешествуя по миру, будем отдыхать и наслаждаться красотой...

– Куда ни придем, везде беда. Часто и помочь нечем, остается только утешить...

– Будет ли дальше легче?

* * *

После двух лет посещений разных уголков земного шара ребята перестали задавать подобные вопросы. Они возмужали не только внутренне, но и внешне. На этих троих прекрасных молодых людей бросали восхищенные взгляды все, кто их видел. Поскольку излишнее внимание часто мешало работе, приходилось прятать белокурые вьющиеся волосы под неказистыми головными уборами, а взгляд сияющих синих глаз за темными очками. Однако тщательная внешняя маскировка не помешала тибетскому ламе Йонтену распознать в юных посетителях монастыря их необычную энергетику. Впрочем, все по порядку.

Примерно с месяц назад попав в Тибет, Ангелина и ее братья решительно от всего были в восторге. Сама высокогорная атмосфера способствовала повышению их энергетики и утончению грани между духовным и физическим. А уж встречи с уважаемыми ламами, которые радушно принимали гостей и давали читать разные редкие манускрипты, заставляли думать, что вот, наконец, Учитель внял их молитвам и позволил им расслабиться. Через несколько недель, сделав остановку по дороге в очередной монастырь, молодые люди осознали, что отдых окончен и их ждет серьезное задание, возможно, наиболее сложное за все время пути.

– Этот лама попал под влияние одержателя из астрального мира, – рассказывал учитель. – Он сильный маг и некогда славился своими добрыми делами. Но теперь, если не освободить его от власти манипулятора из астрала, его мастерство может навредить многим. Работайте, отвлекайте его, а я попытаюсь отпугнуть энергетического вампира, присосавшегося к ламе.

* * *

Когда трое молодых людей попали в поле зрения ламы Йонтена, он хитро прищурился и вполне доброжелательно поинтересовался у них, откуда они.

– О, мы из разных уголков мира! – охотно отозвался Анхель и поспешил предупредить следующий вопрос, который им обычно задавали при знакомстве:

– И да, мы – родные братья и сестра.

– Таши-деле! – поприветствовал ламу Энджел, подавая ему двумя руками белый шарф-хатык.

В знак признательности лама кивнул. Его приятные манеры и приветливое выражение лица сразу же расположили к нему ребят.

Угостив гостей традиционным чаем с молоком и маслом яка, приправленным солью, лама Йонтен захотел узнать о цели их визита. При предварительном распределении ролей роль переговорщика досталась Ангелине, потому не медля она стала пояснять уважаемому хозяину, что, путешествуя по Тибету, они много слышали о нем, о его искусстве магии и хотели чтобы он чему-нибудь их научил. В ответ лама довольно усмехнулся и сказал, что прежде, чем давать им уроки магии, он хочет проверить их способности и то, как быстро они могут учиться.

Пока лама беседовал с сестрой, Анхель, внимательно наблюдавший за каждым его взглядом и движением, почувствовал, что лама хитрит. Он дал об этом знать Ангелине, слегка ущипнув ее за руку, а также брату, осторожно толкнув его в бок локтем. Сосредоточенный на своем, Энджел, в чью обязанность входило следить за тем, как разворачиваются события на астральном плане, слегка вздрогнул и согласно закивал головой, живо реагируя на предложение ламы выйти во двор.

Во дворе лама предложил молодым людям снять обувь и стал учить их ходить по горячим углям. Охая, то и дело отдергивая ногу, Ангелина усыпила бдительность ламы и позволила ему поверить, что она – неумеха. Игра Анхеля, который с третьей попытки легко перебежал по раскаленным докрасна углям, показалась ему неубедительной. Энджел, зная о своем плохом актерском мастерстве, вообще отказался от испытания, сославшись на то, что боится снимать обувь из-за недавней простуды.

Тогда лама предложил всем зайти в дом, пообещав, что покажет им что-то более удивительное.

Приняв позу лотоса, Йонтен долго сидел неподвижно. Его дыхание, казалось, остановилось, а плотно прикрытые веки создавали впечатление, что он крепко спит. Но в один прекрасный момент все заметили, что его тело начинает медленно отрываться от подушки, на которой он сидел, и, не меняя позы, как бы висеть в воздухе.

После такой демонстрации превосходства ребятам предстояло притвориться, что они ни за что не сумеют овладеть подобным удивительным умением. Усевшись в нужную позу, после нескольких минут неподвижности они вдруг начинали шевелиться и всячески демонстрировать свою несостоятельность. Когда Ангелина и Анхель уже поднимались с пола, разминая затекшие ноги, к своему великому удивлению, они заметили, как брат, который только что валял дурака вместе с ними, легко войдя в состояние транса, оторвался от пола и вознесся над ним – даже выше, чем лама.

Изобразив испуг, Анхель подбежал сзади к левитирующему брату и, подхватив его подмышки, тряхнул так, что тот сразу же оказался на ногах.

Так как лама Йонтен, наблюдая за этой сценой, хмурился все сильней, Ангелина поспешила заговорить с ним:

– Уважаемый лама, ваше искусство так велико, что вы даже брату передали свои способности.

– Хватит меня водить за нос, – оборвал ее лама. – Вы даже не люди в полном смысле слова, я чую какую-то незнакомую энергию.

Допустив раздражение, лама тут же притянул к своей ауре одержателя из астрала. И в тот же момент перед внутренним взором Энджела предстало безобразное чудовище, которое некогда было человеком. Оно рычало, восседая на плечах ламы, заставляя того раздражаться все больше. В какой-то момент одержателя окружили языки синего пламени, начав жечь его со всех сторон. Он взревел и в ярости стал топтать огонь ногами, намереваясь загасить огонь Учителя.

На земном же плане, задохнувшийся от злобы лама готовился произвести магическое действие, которое если не убило бы непрошенных гостей, то, по крайней мере, изрядно бы им навредило.

– Бегите, бегите отсюда так быстро, как только сможете. Я задержу их! – донесся до "ангелов" голос Учителя.

* * *

Лишь очутившись после побега на постоялом дворе, Ангелина, наконец, спокойно вздохнула. Возбуждение, которое охватило Энджела и Анхеля, тоже начало сходить на нет. Они все вымылись и затем расположились в общей комнате на первом этаже маленького двухэтажного здания. Тихая тибетская музыка, доносившаяся из приемника на стойке регистрации, поддерживала атмосферу умиротворения.

Когда входная дверь распахнулась, все трое повернули головы и стали внимательно оглядывать пришедших. Ими оказались трое молодых людей – парень и две девушки. Пока двое других вели переговоры с владельцем маленького отеля, третья девушка пристально смотрела на молодежь, сидящую за столом. А когда ее спутники, наконец, освободились, она беззастенчиво указала пальцем на сидящих и что-то сказала.

Удивлению Энджела не было предела, когда он первым распознал в незнакомцах знакомые черты.

– Это же мы, – шепнул он Анхелю, наблюдая, как из под неказистой шапки посетителя освобождаются светлые волнистые пряди, а из глаз девушки, медленно снимающей темные очки, идет взгляд, полный неземной силы.

– Как это, "мы"? – приподнялся со своего места недоумевающий Анхель.

Тем временем посетители подошли к ним вплотную и, показывая на них пальцами, спрашивали:

– Вы кто? Неужели и вы тоже?..

Позже Учитель подтвердил догадки молодых путешественников: все они – часть его земного эксперимента и, можно считать, братья и сестры. Эта новость казалась такой веселой и воодушевляющей, что всю последующую неделю улыбки не сходили с их сияющих лиц. Но однажды, когда из Тибета они прибыли в Индию и, обосновавшись в небольшом отеле в северных Гималаях, уже собирались отойти ко сну, Учитель призвал Ангелину и ее братьев для беседы.

В просторном зале для медитаций было пусто. Когда они устроились на полу, Ангелина спросила:

– Учитель, почему мы здесь?

– Вам не нужны лишние уши, – кратко ответил Учитель, и ребята поняли, что разговор не предназначался для их новых родственников, легко подключающихся к каналу беседы с Учителем.

– Что сними не так, Учитель? – осторожно поинтересовался Анхель.

– Это я вас всех хочу спросить, не заметили ли вы каких-то аномалий при общении со своими новыми родственниками?

– Иногда смеются, а в глазах пусто, – неуверенно заметила Ангелина.

– А помните, когда только познакомились, я сказал, что парень похож на робота?– вдруг вспомнил Энджел.

– Итак,– подытожил Учитель, – вы отметили некоторые странности в их поведении. Как вы уже знаете, эти дети появились как земные люди за четыре года до вашего рождения. Сейчас они – успешные специалисты в области различных космических технологий и работают в крупных агентствах мира. Но это и все, что я могу им поручить. Из-за одной маленькой ошибки в их ДНК они не могут, подобно вам троим выполнять миссию помощи людям. Их сердца часто глухи к чужой боли. Если им сказать, что нужно помочь, они с готовностью бросятся помогать, они неплохи. Но сами они не распознают движения души других людей.

Когда умолк голос Учителя, в гулкой тишине едва освещенного зала раздался тихий голос Ангелины:

– Учитель, уж не хотите ли Вы сказать, что мы – последняя ваша надежда на спасение этих ребят?..

– Нет-нет, – отозвался Анхель, выныривая внезапно из состояния глубокой задумчивости. – Если даже вы не смогли с ними справиться, разве это реально для нас – превратить робота в человека?..

В напряженной атмосфере общего молчания голос Учителя прозвучал необычно устало:

– Это не задание, а моя к вам просьба. Годы пребывания в трудной для меня земной сфере за первые четыре года не только не окупились, но, возможно, несут угрозу Земле. Кто знает, что могут сотворить эти трое... не сгорят ли они однажды под действием моего луча... Но вы – моя отрада и моя надежда. Если вам удастся разбудить сердца этих ребят, а я верю, что это возможно, они станут вам любимыми братьями и сестрами и, не исключено, добрыми сотрудниками.

Откуда-то издали донеслись звуки индийской флейты. Печальные, они напоминали о непрочности всего, что не поддерживается огнем духа.

– Охо-хо... – вздохнул Анхель.

Из глаз Ангелины вдруг брызнули слезы.

– Учитель, мне вас так жалко... И их жалко...

– Мы сделаем это, Учитель, не сомневайтесь! – поспешил приободрить всех Энджел. – Люди ради своих любимых принимают на себя самые сложные миссии. Это одна из лучших черт земного человека. Мы тоже к этому готовы!

Ведомые этим сердечным решением, ребята не колеблясь согласились с предложением Учителя войти в самый тесный контакт со своими старшими. Каждый из них обязался стать помощником одного брата или сестры, деля с ним кров и общие занятия, показывая своим примером, что жизнь расцветает лишь там, где есть сострадание и любовь.

* * *

Так части моего духа снова разлетелись по миру. Им предстояло исправить ошибки прошлого, научившись жертвовать собой ради помощи человечеству.

– Стоит ли мне сделать новый посев, наделив Землю лучшими сознаниями, чтобы она поскорей могла преодолеть порог прекрасного будущего?..