Новалис...Новый...Как Ной, как Мартин Иден...
http://www.lib.ru/INOOLD/WORLD/nowalis.txt_with-big-p..

 

Новалис не открывается.

Понравилась выкладка текста Торчинова здесь:
http://anthropology.ru/ru/edition/vvede ... urs-lekciy
Поневоле хочется что-то процитировать, показать, сколько интересной информации уложено в книге. Например, из главы о истории изучении буддизма наукой:
"... В настоящее время японская буддология чрезвычайно богата и многообразна. Японские ученые лидируют как в изучении китайско-японской традиции, так и индийского и тибетского буддизма. Сочетая западные принципы текстологии и китайские приемы филологической критики текста XVIII — XIX веков, японские буддологи добились весьма впечатляющих результатов в филологическом исследовании буддийских текстов. .... .... .... подавляющая часть работ японских ученых не переведена на европейские языки, достижения японских буддологов во многом остаются еще не востребованными мировой буддологической и востоковедной наукой.

Весьма любопытным явлением в японской буддологии, вышедшим, впрочем, за академические рамки и распространившимся в область собственно буддизма, стало появление в Японии так называемого «критического буддизма» (хихан буккё).
Влияние буддийской рефлексии относительно собственной традиции на научную буддологию хорошо известно. Это влияние даже на конфессионально индифферентных буддологов было в свое время эксплицитно выражено в известной шутке О.Ф. Волковой: «Каждый буддолог в душе немного буддист». Гораздо меньше известно о влиянии академической буддологии на появление новых направлений буддизма или новых интеллектуальных течений в рамках буддийской традиции в конце XX века, что, несомненно, отражает рост авторитета буддологических исследований, с которой начинает считаться и религиозно-философская традиция, хотя подчас это влияние выражается в весьма неожиданных формах.

«Критический буддизм» возник в Японии в середине 1980-х годов, когда профессора Университета Комадзава, известные буддологи и санскритологи Хакамая Нориаки и Мацумото Сиро, принадлежавшие первоначально к традиции Сото школы Дзэн, отвергли, по существу, всю дальневосточную буддийскую традицию (в том числе и Дзэн) как неподлинную и еретическую и провозгласили возвращение к «подлинному» индийскому буддизму. Правда, и в Индии, по их мнению, тоже почти все в традиции не было истинно буддийским: по существу, только за Тхеравадой, праджня-парамитой, мадхьямакой Нагарджуны и некоторыми текстами йогачары признавалась принадлежность к «чистому» и «подлинному» буддизму.

С тех пор «критический буддизм», как они назвали свою интерпретацию своей религии, приобрел достаточно много последователей как в Японии, так и в других странах Дальнего Востока (в последние годы его приверженцы появились и в КНР).

Исходным моментом религиозного диссидентства японских буддийских ученых послужило неприятие социальной доктрины Сото Дзэн, которая использовала доктрину гарбхи/готры для обоснования дискриминации японских париев (буракуминов).

Главный тезис «критического буддизма» — неадекватность и еретичность теории татхагатагарбхи, являвшейся теоретической основой практически всей собственно дальневосточной буддийской традиции (школы Хуаянь/Кэгон, Тяньтай/Тэндай, Чань/Дзэн). Таким образом, «критические буддисты» фактически отвергли всю собственную историческую буддийскую традицию, провозгласив принцип возвращения к индийским корням и к «подлинному» буддизму. .... " ...

 

http://anthropology.ru/ru/text/torchino ... a-rubezhom
Не могут оставить равнодушным и такие, например строки:
"...
Академик Щербатской создал блестящую школу, но она, увы, не пережила своего создателя, погубленная сталинскими репрессиями. После смерти Щербатского в 1942 г. буддология в России (СССР) исчезает как минимум на 15 лет.

С началом так называемой «хрущевской оттепели» буддологические исследования в нашей стране робко возрождаются, однако до сих пор им не удалось превзойти довоенный уровень. Важную роль в процессе этого возрождения сыграло возвращение на родину известного тибетолога и буддолога Ю.Н. Рериха, сына знаменитого художника. Ю.Н. Рерих много сделал для возрождения Библиотеки Буддики, опубликовав в 1960 г. под ее грифом перевод одного из важнейших памятников раннего палийского буддизма — Дхаммападу (в переводе В.Н. Топорова). Публикация перевода вызвала скандал — академические чиновники обвинили ученого в проповеди «поповщины»; Ю.Н. Рерих с трудом переносит травлю и вскоре умирает. Однако в 1963 г. опять-таки под грифом Библиотеки Буддики Б.И. Панкратов и Э.Н. Темкин публикуют подготовленную к изданию еще Е.Е. Обермиллером главу из «Пурва бхавана крама» Камалашилы. После этого Библиотека Буддика опять замирает на десятилетия.

На рубеже 60-70-х годов начинается второй период расцвета отечественной буддологии. Он не набрал мощи первого, но тем не менее поначалу обещал многое. Важную роль в нем сыграли издания Тартуского государственного университета «Труды по знаковым системам» и «Труды по востоковедению». В них регулярно публиковались такие деятели «буддологического ренессанса», как А.М. Пятигорский (методологические вопросы буддологии, буддийская психология и феноменология сознания; его беседы о природе сознания с М. Мамардашвили, задуманные как введение в изучение виджнянавады, имели не только буддологическую, но и собственно философскую ценность), О.Ф. Волкова (классический индийский буддизм), Л.Э. Мялль (праджня-парамитская литература), Б.Д. Дандарон (Ваджраяна, традиции Дзог-чэн и Маха-мудра) и другие ученые.

Однако этот «ренессанс» оказался весьма кратковременным. В 1972 г. подвергается аресту Б.Д. Дандарон (дважды репрессировавшийся в сталинское время), бывший не только буддологом, но и практикующим буддистом и даже более того — тантрическим йогином (он происходил из старого рода, давшего Бурятии многих выдающихся лам). Ему инкриминируется создание некоей секты. В качестве свидетелей защиты приглашаются многие буддологи, поддерживавшие тесный контакт с группой Дандарона. Суд осуждает Дандарона, вскоре умершего в заключении, и выносит частные определения в адрес некоторых свидетелей. Последствия «дела Дандарона» оказываются поистине трагическими для буддологии: в глазах властей и академических чиновников она становится занятием подозрительным, почти крамольным. Буддологические исследования сворачиваются, большинство исследовательских тем собственно буддологического характера закрывается. Эмигрируют в Англию А.М. Пятигорский и в Израиль — А.Я. Сыркин, фактически отстраняется от научной жизни О.Ф. Волкова, отходит от научной деятельности Л.Э. Мялль (именно в эти годы, по-видимому, в нем нарастает озлобление, приведшее его позднее, в начале 90-х годов, в лагерь радикальных эстонских националистов и русофобов). ..."
"... Последние годы жизни Щербатского были очень тяжелыми. Большинство его учеников и коллег было репрессировано и казнено по нелепым обвинениям. Его самый выдающийся ученик Е.Е. Обермиллер умер от рассеянного склероза. Сам академик подвергся настоящей травле как идеалист-неокантианец, проповедующий реакционные взгляды и занимающийся реакционной «индийской поповщиной». Его работы издаются в России, но только по-английски. После начала войны Щербатской вместе с другими академиками оказывается в эвакуации в Боровом (Казахстан), где он и умер 18 марта 1942 г. А вместе с ним умирает и классическая отечественная буддология, уже никогда не оправившаяся от ударов, нанесенных ей сталинскими репрессиями. ..."

 

Прочел книжку Татьяны Москвиной "Она что-то знала". На фабулу детектива намотана философская публицистика о наших днях (написано в 2006-2007гг.), которая и почти преобладает над жанром детектива здесь, с выходом на вечные вопросы о вере, Боге, России. Вроде известные всё вещи, наблюдаемые современниками, автор не просто с меткой точностью демонстрирует, но и как-то очень правильно, мудро складывает в ясную картину. Привожу отрывок:
" ... На дома, подобные тому, в который её везла сейчас Марина, Анна всегда смотрела с легким комическим удивлением, как житель одной страны глядит на внезапно явившуюся чужую цивилизацию, настолько невероятную, что она и не пугает, и не раздражает. Будто сделана из другого вещества, которое всё-таки не исчезает, даже если хорошенько протереть глаза. В этих домах, возведённых точно за одну ночь проворными джиннами из арабских сказок, не было ни малейшей соразмерности с окружающей средой – но такова была глубинная сущность новой цивилизации, её неотменяемый закон: никакой соразмерности никогда. Красовавшееся на берегу Москвы-реки высотное сновидение с отпиленной башней и четырьмя фасадами (чтоб никому из жильцов обидно не было) не только сияло наружной подсветкой, но, казалось, светилось и изнутри: как-никак, внутри теплились сытые, здоровые, счастливые люди, которые кроме добротных испражнений всегда выделяют ароматные лучи благополучия. Цвета фуксии.
В золотисто-перламутровом лифте Анну рассмешил красный кожаный диванчик и держатели для журналов, отдельно – для мужских и для женских. Игривость буржуазии её вообще забавляла: она не могла представить себе голову, устроенную так, чтоб выдумывать вот такие трогательные идиотические фокусы вроде диванчика в лифте, – или этим диванчиком всерьёз пользоваться. А впрочем, если никогда не задумываться о смысле жизни, вся энергия пойдёт в правильном направлении, то есть на то, чтобы эту жизнь употреблять, и бог весть тогда до чего дойдёшь. Двухуровневая квартира принадлежала мужу Марины, Гарику, который, как поняла Анна из болтовни Марины, был в отъезде. Дома жило какое-то существо, которое Марина величала Мисой, и подуставшая Анна так и не могла понять, кошка это, человек или птица.
В отделке квартиры преобладали белые, голубые и серебристые тона, что весьма шло к её хозяйке; был простор, фотографии знаменитых актрис прошлого и большие окна повсюду – конечно, здешние обитатели должны были чувствовать свою приподнятость над миром, свой полёт сквозь тяжесть материи… С удовольствием устроившись в белом кожаном кресле, Анна потягивала виски и думала, разглядывая портреты: интересно, считает ли Марина себя саму великой актрисой? Марина, переодевшаяся в щегольской шёлковый костюм-пижаму в сине-белую полоску, её взгляд поймала и поняла.
– Это всё мои любимочки, да… Лю-лю-шеньки бедные, великие, неповторимые…
– Комиссаржевская, да? А это Коонен, Бабанова, Раневская… Так. Орлова и… Марецкая? А вот эту не знаю.
– Это непостижимая, невозможная – Серафима Бирман. Неужели не помните? В «Иване Грозном» играла старую царицу. Самая некрасивая и самая гениальная актриса всех времен и – оуф – народов. Оцените: меня здесь нет. Мои фотки там, наверху, в кабинете. Но – не с ними, нет… Миса! – закричала Марина. – Миса! Выползай, мы дома! Гости есть образованные!
«Выползай, – подумала Анна. – Не дай бог, змея какая или ящерица. Чёрт их знает, богатых, чего они в домах держат…»
– Гарика, жалко, нет, он у меня хорошенький тиранозаврик. В Политехническом когда-то учился, и пласты свои виниловые, где джаз допотопный, у себя в кабинете держит на спецхране. Жу-жу-жутики, до чего мы злы и сентиментальны. Представляете, он меня видел в семьдесят девятом году, когда я Женьку играла в «А зори здесь тихие», – спустя двадцать лет встречаемся, он слезу пускает! Милый ящер. Мы отличненько живём… Кстати, чтоб вы знали, я свои границы чувствую и не считаю себя великой актрисой, – вдруг серьёзно сказала Марина. – Для величия мне не хватает душевности, и взять ее решительно негде. Не выдали в лавочке, йес. Но своё маленькое кое-что я чирик-чирик могу, и этого у меня уже никому не отобрать. По-любому, кроме искусства, мне жить здесь негде. Не будь я актёркой, работай где-нибудь, ну, где там публика работает, я бы читала целыми днями или кино смотрела по сто раз одно и то же…
– Культурка! – раздался хриплый голос, и Анна увидела стоящее возле двери слева существо в чёрном, лохматое и глазастое.
– О! Миса выползла! Вот, Мисочка, это Анна, историк из Петербу-бу-рга. «Трамвайчик» сегодня смотрела. Подружка Яшки. Я же рассказывала про первого про своего мужа, ну? А это наша Миса. Это, Анечка, что-то типа женского Маугли…
Миса, длинная худая девушка с чёрными кудрявыми волосами, сквозь которые сверкали её темно-карие, казавшиеся от расширенных зрачков чёрными, глаза, медленно, подволакивая правую ногу, прошла в гостиную и легла на диван, напротив Марины и Анны, сидевших в креслах.
– Видали кошку чёрную? – засмеялась Марина. – На улице нашла. Честненько, да-да.
– Врёт, – отозвалась Миса сипловатым голосом. – Она всё время врёт. Как не лень. Что делать – культурка! Там и учат, как врать.
– Нашла на улице. В состоянии, как пишут в протоколах, наркотического опьянения.
– В состоянии, только не на улице, а ты к Денису пришла по тому же самому делу. Отовариться.
– А вот зачем это говорить? – несколько разозлилась Марина.
– А я не из культурки, что хочу – то и говорю…
Миса достала из кармана чёрных джинсов сигареты, откинула волосы и закурила, всё так же валяясь. У неё был длинный, клювом, нос и бледные сухие губы.
– Двадцать лет, нигде не работает, не учится, ничего не делает. Правда, и не ест ничего. Валяется в гардеробной целыми днями. Законченная нигилистка.
– Ничего не делала и не буду. Я ни в чём в этом не хочу участвовать. Всё херня полная.
– Вы имеете в виду цивилизацию? – вежливо поинтересовалась Анна. Марина же, сдерживая восторженную улыбку, напряжённо следила, как её Маугли понравится гостье.
– Цили-вили-зацию-хренацию. Культурку тоже. Я хочу посмотреть, как всё это ёкнется наконец. Ария из оперы «Евгений Онегин» и па-де-де из балета «Дон-Кихот». Морщинистые вампиры, суки-дирижёры с их палочками. Вопящие певицы с жирными губами. Надутые бляди-графоманы с их романами по шестьсот страниц. Театры-хренатры, где раскрашенные пидоры изображают принцев. Вообще вся эта сраная манная каша на сгущённой моче… Ёкнется, ёкнется, уже скоро. Вон Марка, – она кивнула в сторону Марины, – ржёт надо мной, а самой небось тоже хочется посмотреть, как её культурка вся ёкнется.
Марина не выдержала и засмеялась.
– Папа – режиссёр, мама – актриса, – объяснила она Анне. – Ушла от них, три года не вернуть домой. Типа обкормили-мили ребёнка культуркой.
– Лучше пластмассу жрать, чем эту культурку, – отозвалась Миса. – И ведь как плесень, всюду пролезет. Начнёшь какие-нибудь новости смотреть, как придурки живут, так, из интереса дурного, нет – по-любому культурка нарисуется. То у них опять новая премьера херни состоялась, то приехал какой сучий потрох спеть арию из оперы, то юбилей у старой задницы и она сидит лоснится. Под конвоем всю дорогу! Детишкам бедным впаривают про добрых крокодилов и ласковых медведей, те сидят, глазёнки ещё чистые, впивают про дружбу мышей с кошками и про блядских принцесс, а помрёшь, залудят симфонический оркестр, сто сволочных лабухов лабают музон этот скрипучий…
– Вам совсем ничего не нравится? Ну, а Шекспир, Достоевский?
– При чем тут! – недовольно отозвалась Миса. – Есть ну сто священных текстов, на двух полках поставить, прочитать, и конец. На всё про всё года хватит. А то культурка! Это вот для Фанардиной специально! Море из лжи, Марке купаться. Но всё, всё. Я это заканчиваю. Мне бы только найти своих, таких же, как я, хоть человек десять, хватило бы.
– Чем же вас так родители обидели? – спросила Анна.
Миса помолчала. Затем ловко кинула окурок, так что он попал в бокал к Марине.
– Миска, чёрт! – крикнула Марина. – Хватит, расшалилась! У нас гость – что подумает?
– А мне до п…ы, кто что подумает, – отозвалась чёрная нигилистка. – Слушай, Марка, у меня нога болит, купи мне что-нибудь втереть… Родители-грабители… у меня мамашке сорок пять, она Золушку играет. И не в том дело, что ей сорок пять, а в том, что она вся грязная, вся фальшивая. У неё вот это вот, – Миса провела рукой по губам, – рабочий половой орган, а она щебечет про крёстную фею и глазками своими бесстыжими хлопает: ах, принц!
– Леночка очень хорошо выглядит в последнее время, – вставила Марина. – Верхняя губа, конечно, совсем мёртвая стала, но лобик ей мило сделали. Ах, если бы я так панически не боялась врачей, может, и сама бы легла. Но – не могу. Психоз.
– Вы знаете маму вашей… Мисы? – спросила Анна.
– Господи, да чего ж не знать. Пуф! И маму, и папу. Папа-лапа у нас «Театр» Моэма ставил, Леночка там со мной играла, три года продержалась в театре… мр-мр… скушали. Я и скушала, собственно. Я Мису маленькую помню, семь лет ей было, она папу звала вместо «Миша» – «Миса», так её и прозвали, у-тю-тю. Я её потому и взяла к себе, и родителей успокоила, наврала, что Миса у меня готовится в институт. А вы ж понимаете, какой там институт… фрр… вот так вот лежит неделями. Гарик-шарик привык, она ему даже нравится. Он тоже культурку не очень…
– Гарик – нормальная буржуазная гадина. Он ничем не притворяется. Он пришёл в этот мир его сожрать, и он сколько может – сожрёт. Скучная у тебя эта тётка, ничего не говорит. Чего ты звала, я не въехала…
И бунтарка гордо удалилась, откуда пришла.
Кто там идёт? Кто идёт? Тот, кто знает, что делать. У него в руках коробочка гвоздей. Будет ли он спать на них, распнёт ли кого или повесит на стену портрет любимого революционера – важно только то, что эти гвозди у него есть. А у вас их нет. А были. А выдавали. Весёлые, острые русские гвозди – заколачивать старьё в гроб. Что делать, такая у нас музыка. Джаз! Рок! Хряп! В гроб! И вдруг тихо, и всюду лысые, и нет юных и волосатых. Где музыка? Ушла в землю, подождите. Скоро прольётся гвоздевой дождь, и она снова взойдёт, бередя сердца инвалидов… да, было, было Солнце за нас и мы всегда знали, что делать, а потом сдурели, ожирели, полысели, заснули, напились, растерялись. В тяжёлых пьяных снах музыка хочет пробиться к нам – и не может…
– Видали? – вскинула Марина тонкие бровки. – Классная кошка, такая злобная! Я с ней отдыхаю.
– Отдыхаете?
– Конечно. Она же действительно, не поверите, но факт-факт, крякали утки: ни грамма не врёт…
– А вам нравятся люди, которые не врут, да? Вот и Лилия Ильинична была из таких, мне кажется.
– – Лили-лили… – вздохнула Марина. – Правда хорошо, а счастье лучше, вот в чём правда. Меня злило, что Лилька так быстро сдалась, ну, стала такой старой тёткой. Испугалась. Женщину в женщине съедает страх, вы согласны? Подумаешь, на пенсию вышла. Постриглась бы покороче, купила мотоцикл…
– Мотоцикл?!
– А хотя бы. Лильке бы пошло. Фрр! Поехали! А что? У нас в театре Галя Шмакова тоже мужа схоронила, закисла, с поломанными ногтями и в кофтах старушечьих начала ходить, у-у-у, думаем, всё, погасли костры пионерские. И тут она оп! – в шестьдесят один год за руль села, а через год замуж вышла за отставного мента. И бегает в джинсах, и премию оторвала за моноспектакль. Понимаете, проблему надо решать кардинально: выбрали не жить – очень хорошо, убирайте себя из пейзажа. Но если уж выбрали жить – так извольте не сдаваться…
– Так она и решила, как вы говорите, – кардинально, убрала себя из пейзажа.
Марина посмотрела синими глазами на Анну, закусила губку.
– Странно, я вот как будто всё время забываю об этом. Говорю о ней как о живой. Точно вырубает участок памяти…
– Четыре лилии…
– Четыре лилии – это нам письмецо.
– Письмецо о чём? – напряглась Анна.
– Так. О молодости. Об одной глупости, которую мы сделали. Нет, это вам совершенно ни к чему знать, и для вашей статьи о Лиличке не нужно. Тук-тук. Смерть пришла – и ушла из таверны… Знаете такую песенку?
– Знаю. Это «Малагенья», стихи Лорки, фрагмент из Тринадцатой симфонии Шостаковича.
– Я убита, – засмеялась Марина. —Такого не бывает.
– Почему? – удивилась Анна. – Я в музыкальной школе училась пять лет, собиралась на театроведческий поступать, а там на собеседовании спрашивали про любимого композитора, я и выбрана Дмитрия Дмитриевича. Я Тринадцатую знаю почти наизусть. «Три лилии, три лилии, три лилии… они на могиле моей растут…»
– «Мадам, посмотрите, потеряли вы что-то…» – радостно напела Марина.
– «Ах, пустяки, это сердце мое…» – подхватила Анна.
– Да-а-а, – покачала головой Марина, – мы с вами культуркой-то отравленные. Вот Миска будет комиссаром, так они нас всех к стенке поставят. «Напой, падла, Сорок пятую Гайдна! – Там-пам-пам-пам-пам-пам-па-рам-пам-пам… – Кончай его, робята…»
Конца виски не предвиделось. ..."
цитирую отсюда:
http://e-libra.ru/read/156727-ona-chto-to-znala.html

 

Читаю Евгения Водолазкина "Дом и остров, или Инструмент языка (о людях и словах)", сборник.
"...
Ни в чем, может быть, сходство Юрия Валентиновича и Лидии Георгиевны не проявлялось так ярко, как в отношении к котам. Влечение, которого нельзя не испытывать к этим замечательным созданиям, усиливалось у них определенными трудностями в общении с людьми. Юрий Валентинович помнил имена всех котов, с которыми ему когда-либо довелось познакомиться. Посещая дома с котами, он не забывал прихватить с собой пузырек валерьянки. Не поощряя в котах чрезмерного пристрастия к выпивке, он, тем не менее, относился к их слабостям с пониманием. Возможно, это напоминало ему некоторые собственные проблемы.
Коты наполняли всю его жизнь и помогали в выражении как положительных эмоций (в минуту радости он порой мяукал), так и отрицательных: первого президента России — подразумевая, очевидно, превращение страны в поле чудес — он называл Котом Базилио. У самого Юрия Валентиновича была кошка Ася и ее сын Толстый Кыс. Работу о возникновении речи, которую ему помогала писать Ася, исследователь собирался публиковать под двумя именами — своим и Асиным. Для Кнорозова стало настоящим ударом, когда Асино имя при публикации сняли.
Лидия Георгиевна совместных со своими котами трудов не публиковала, хотя оснований для этого имела раз в десять больше. В ее маленькой квартире насчитывалось более двадцати котов и кошек и даже один лис. Это была довольно странная компания. У одних котов не было лап, у других — хвостов и даже ушей. Тетя Лида (не аукнулась ли таким образом память о съеденном в блокаду коте?) подбирала увечных животных на улице, лечила их и оставляла у себя дома. Остальных котов она опекала в естественной среде их обитания. В академической столовой покупала объедки и кормила котов во дворах. В это время ее домашние коты мяукали, царапали все, что им попадало под лапу, и («хорошо быть кисою, хорошо собакою») оставляли экскременты где попало. Это оборачивалось постоянными скандалами с соседями и угрозами выселения всех беспокойных жильцов квартиры — включая тетю Лиду. Иногда у нее не отвечал телефон, и можно было подумать, что угроза осуществилась. Позже выяснялось, что коты перегрызли телефонный провод.
Когда в результате инсульта Лидию Георгиевну частично парализовало, коты из квартиры исчезли. Выяснилось также, что на садовом участке в Грузине (она получила его как блокадница) у нее жило еще десятка два собак. Не дождавшись своей хозяйки, собаки разбежались по участкам и терроризировали местных садоводов.
Вынужденно расставшись с млекопитающими, тетя Лида обратилась к птицам. Она стала приманивать в квартиру голубей и мало-помалу их приручила. Что было, пожалуй, не так уж сложно. Навещая в эти дни тетю Лиду, мы с женой чувствовали себя то ли посетителями птичника, то ли свидетелями Золотого века в границах одной питерской квартиры. Из-под наших ног вспархивали голуби. Они вили гнезда на шкафах, сидели на люстрах, и, воркуя, расхаживали по столу. В лице тети Лиды цивилизация без остатка возвращала себя природе. Слой за слоем книжные полки покрывались голубиным пометом. Лишь самые ценные для нее бумаги тетя Лида припрятала от птиц в изголовье кровати, которую по-археологически называла раскопом.
В заоконном ящике для цветов я обнаружил мертвых голубей. Держась за стены, она дотаскивала их до ящика и там аккуратно складывала. Я хотел было вынести их на помойку, но она запретила. Я (улыбка терпеливого) спросил ее, думает ли она, что голуби оживут. Она (спокойствие посвященного) ответила, что это не исключается. Голуби, конечно, не ожили, но и явных признаков разложения в них тоже не наблюдалось. Они как бы высохли.
До чего все-таки глупа юность. Сейчас, годы спустя, я понимаю, чем были для нее эти мертвые птицы. Скорее всего, возвращением к уходу отца, главного мужчины ее жизни. И предчувствием всеобщего воскресения.
Входя в несколько патетический регистр, можно утверждать, что по судьбам Юрия Валентиновича и Лидии Георгиевны колесо истории проехало со всей основательностью. Ужасы блокады и тихий абсурд мирных будней. Сложности в получении заграничных изданий и невозможность покинуть территорию СССР. И если Кавказ еще находился в зоне досягаемости, то с майя дело обстояло куда хуже — что бы ни говорил Юрий Валентинович о «кабинетности» своего труда. Примечательно, что эта присказка не помешала ему в конце жизни посетить Мексику и получить ее высшие награды
... "
отсюда:
http://literratura.org/prose/867-evgeni ... licah.html
книжку же читаю в бумажном варианте

 

Прочитал книгу Альберта Лиханова «Благие намерения». Тот нечастый случай, когда после прочтения книги начинаешь запоем изучать биографию автора и искать другие его произведения. Поражаться величине человека и дел его, которые, каким-то образом, прошли мимо тебя, но теперь оставили неизгладимый след в душе.

Книга поглотила сразу и полностью. Страницы стремительно мелькали, не давая возможности растянуть книгу хотя бы на неделю. Страшные вещи описаны в книге. И страшны они тем, что мы их и творим. Творим не задумываясь, по своей слабости (и сильными при этом становиться не хотим). Нам кажется, что одна идея благого поступка нас делает чуть ли не святыми, не замечая, в любовании собой, что зло скрыто и коварно. И оно нанесёт свой удар в нужный момент, если мы не готовы, если мы купаемся в своих победах, пусть даже заслуженных.

Меня поразили дети. В них много всего нам неведомого. Мы готовы умиляться их нежности, не по возрасту рассудительности… Хотя, кто нам сказал, что не по возрасту? Почему мы сами себе вбили, что рассудительность может проявляться только в зрелом возрасте при полученном огромном опыте? Мне 33 и я продолжаю каждый год удивляться, что так рано стало светать и так рано стало темнеть. Я искренне удивляюсь! А казалось бы… Это костность. Я успеваю привыкнуть и удивляюсь закономерному. Так и с детьми мы успеваем привыкнуть, что они немые и беспроблемные существа. В смысле, что у них у самих нет проблем. А начнутся они только когда вырастут. И не замечаем порой, что в них кипит куда более глубокая жизнь чем в нас самих. И в этих детях скрыта и грубость, и ненависть, и злость, и много чего ещё. Равно, как и в нас. Но нас это приводит в состояние шока и удивления если мы с этим сталкиваемся. В оцепенение вводит, когда вижу, как маленькие дети курят и матерятся. Хочется пройти скорее, забыть. Потому что ничего не могу сделать. Но у меня есть свой сын. И может быть он будет не один. Да и расти он будет в среде, где я не всегда смогу его контролировать. Мне всё нужно понять заранее, принять всё, не жить в розовом цвете. Ведь если ребёнок учится в школе или ходит на тренировки, или просто дружит с ребятами с улицы и у него при этом всё в порядке – значит он живёт по их законам. А закон, что школы, что улицы – это мат, улыбка там, где её не должно быть и хладнокровие, когда сердце должно разорваться от чудовищности происходящего. Это всё нужно знать, к этому нужно быть готовым. Иначе,
когда всё это начнёт проявляться (годам к 13-14), всё равно придётся удивляться. Ребёнка заменили! Да нет – умиление, узость взгляда, да и вообще - не желание видеть…

Это всё мысли от прочитанной книги, хотя там немного о другом. Там, кстати, люди сумели принять огромный внутренний мир чужого ребёнка со всем, что в нём есть. И розового цвета и пурпурно-чёрного. И, возможно, именно этим и спасли его. Только жизнь покажет так ли это, но, несомненно, такое принятие ребёнка оставило неизгладимый след в его душе.

Благие намерения. Благие дела не дают быстрых результатов, вот что нужно усвоить. И сильно корректируются в процессе жизни. Поэтому, в первую очередь, никогда не стоит праздновать победу, даже мысленно. А ведь очень хочется. Да ещё и оценить себя самому и быть оценённому другими. Ведь приятно. Потому что именно в этот момент начинаются подвохи. Всегда устремляться вперёд, цели дальше, по течению выше – само снесёт. Ну и если ввязался в благое дело, обязательства взял – можно плакать в подушку, переживать потери с этим связанные (а практика показывает, что это личная плата за такие дела), обещать, что больше «никогда-никогда», но дело сделать. Иначе это становится предательством. Это хуже, чем если бы даже не начали. Это, как Крещение. Нам, некоторым, кажется это милым ритуалом, защитой, оберегом от напастей, хотя само название говорит совсем о другом. Это принятие креста вместе со Христом. Это мы ему подставляем своё плечо, а не Он нам. Делание благих дел, это наша помощь, а не помощь нам. Что было после того, как крест донесён до нужного места, все прекрасно помнят. Тоже ожидает и нас. На нём же и распнут. Что будет ещё дальше, это другая история, нам бы эту усвоить. Поэтому не стоит строить иллюзий вокруг своих дел, которые кажутся благими. Иногда мне кажется (может и не так), что если тебя за них не «распинают», то либо ещё рано, либо они не совсем благие. Это важно знать, помнить и быть готовым. Не известно чем закончилась бы история, если бы Христос на середине пути бросил крест и сказал: «Да ну вас всех». «Я устал». «Я представлял всё немного по-другому». Более того. Он знал всё наперёд. И нам надо знать. Иначе - «благими намерениями…».

 

Вспомнил, может из-за погоды. Году в прошлом читал. "Нимфея(Озеро белых лилий)", Рони Старший. Экспедиция французов, или европейцев. Пошли куда-то очень далеко на восток, видимо между Россией и Китаем, но не очень понятно где.
" ...

Остаток дня я без устали греб.
Солнце уже клонилось к западу, когда я заметил вдали прибрежные холмы, поросшие деревьями. Не зная, где нам лучше причалить, я разбудил мальчика, и он указал на густой лес примерно в километре от нас. Вскоре мы очутились в устье широкой реки, и по настоянию ребенка я направил плот по ней. Течение здесь было очень медленное, очевидно, река вытекала из озера, а не спускалась с гор. Справа и слева, по обеим ее сторонам из воды поднимались высокие деревья, стволы которых, похожие на гигантские столбы, образовывали бесконечную колоннаду. От деревьев, широко раскинувших ветви, словно руки, веяло холодом. Лучи заходящего солнца освещали реку, и кровавые отблески складками ложились на волны. Стволы деревьев уходили под воду на глубину пятнадцати футов. Блуждали толстые слепые рыбы, ползали огромные, с позеленевшим панцирем, ракообразные. Особенно много было головоногих неизвестного вида с непомерно большими глазами. Все здесь говорило о тусклой, но лихорадочной жизни, проходящей в вечных сумерках. В неглубокий местах дно было покрыто необычайно красивыми растениями длиной в несколько метров, распустившими по течению свои длинные пряди. Узорчатые водоросли расстилались причудливым ковром, и повсюду ползали насекомые, своими овальными хитиновыми панцирями напоминавшие черепах. Паук величиной с ладонь по нити, спускающейся с ветви дерева, скользил к воде за добычей; над бесцветными грибами вились толстые белые мухи. Я случайно задел веслом млекопитающее с клювом утконоса. В воздухе носилось множество летучих мышей.
По мере того, как река уводила нас в глубь леса, тени становились плотнее, деревья склонялись все ниже. Меня не покидало чувство тревоги, и я был охвачен страхом не меньше, чем желанием увидеть Сабину. Мальчик опять уснул. Последний кровавый блик упал на волну. Потом наступила темнота. Я перешел на нос плота и всю первую половину ночи греб в потемках.
СВЕТЯЩИЙСЯ ЛЕС
Думаю, было около полуночи, когда мальчик проснулся. Он чувствовал себя гораздо лучше. Мы нашли в лесу съедобные орехи и подкрепились. Потом я задремал, а когда очнулся, где-то слева, должно быть, светила луна, потому что оттуда сквозь ветви деревьев лился призрачный свет. Все вокруг было неясным, словно подернутым дымкой. Дрожали расплывчатые пятна света, и было похоже, что на лес падали мерцающие белоснежные хлопья.
Под кронами деревьев царил непроглядный мрак, лишь иногда кое-где поблескивали светящиеся спинки рыб. Я продолжал грести, но из осторожности продвигался вперед крайне медленно, так что за три часа не проплыл и двух километров. Откуда-то слева по-прежнему лился странный свет. Быть может, уже взошло солнце, и сквозь ветви деревьев просачивались лучи зари? Я направил плот к свету. Река образовывала здесь излучину, и через несколько минут передо мной неожиданно открылась прекрасная картина: лес, сверкающий ярче, чем снег при лунном свете. Однако, на небе не было ни солнца, ни луны. Волны света плыли над рекой, широко разлившейся здесь, как озеро. Лес, видимо, был затоплен на большом расстоянии, но неглубоко, так что даже виднелись узловатые корневища. От корней деревьев и исходило широкими кругами странное свечение. Словно огненное покрывало, свет расстилался над водой, переливался, трепетал, то затухая, то вновь разгораясь Он стекал по кустам тоненькими струйками, а при порывах ветра рассеивался, как будто в воздух взлетали блестящие пчелки, и, отражаясь в воде, мерно покачивался на волнах. Царила глубокая, ошеломляющая тишина.
Я замер в преддверии этого сказочного мира. На минуту почувствовал себя ребенком. Во мне с детских лет сохранилось наивное восхищение, страх и непреодолимое любопытство ко всему таинственному. В воображении возник волшебный город, который Люди Вод сумели осветить в речной пучине. Я пытался представить себе этих новых существ, к которым я физически не смогу попасть. И у меня, представителя высокой цивилизации, возникло ощущение грустной покорности и страха перед их превосходством. Рухнули былые представления, порожденные лишь моей уверенностью в том, что я принадлежу к самой развитой части человечества, но я также понял, что прогресс наших бедных соперников клонится к закату они предпочитали жить в мечтах и грезах, в беспечной самоуспокоенности.
Тем временем, на островке рядом со мной появилось какое-то существо. В лучах света ясно вырисовывался человеческий силуэт гигантских размеров. Он был почти трехметрового роста и доставал головой до нижних ветвей ясеня. Скоро я понял, что столь высоким его делают непомерно длинные ноги. Еще три-четыре таких же существа появились на островке, потом они вошли в воду, доходившую им до пояса, и быстрыми шагами направились к нам. Я разбудил мальчика.
Ослепленный чересчур ярким светом, он поднес руку к глазам, чтобы разглядеть пришельцев, а узнав их, издал восклицание, которое не выражало ни удивления, ни испуга. Тем временем люди были уже близко. В зависимости от глубины их торсы то выступали, то погружались в воду, а иногда вода не доходила им даже до колен. Я заметил, что руки у них такие же длинные, как ноги, сухие и тонкие, точно лианы, а покрыты желтоватыми чешуйками, без всяких признаков волос. Туловище у каждого было белого цвета, поросшее волосами, грудь узкая, голова маленькая, на лице выделялись большие холодные, непрестанно бегающие глаза.
Казалось, их присутствие доставляло мальчику радость, в которой явно сквозила насмешка. Он заговорил с ними первый. Я жадно вслушивался в ответные слова. Их речь была совсем не такой, как у Людей Вод. Существа издавали низкие звуки, которые они артикулировали очень твердо, словно выковывая каждый слог сильным движением челюстей.
С важным видом они окружили наш плот. Все в них говорило о том, что они принадлежат к вымирающему племени, изгнанному в бесплодные земли. Таинственные создания словно вышли из-под земли: бледные, с волосами пепельного цвета, более темными на спине, чем на груди. Не знаю отчего, но своим видом они вызывали во мне жалость. Быть может потому, что мальчик относился к ним покровительственно, а может и потому, что я инстинктивно чувствовал в них париев.
Судя по всему, их развитие оказалось несовершенным. Можно предположить, что некогда они были оттеснены в эту заболоченную местность, недоступную для остальных людей, могущественными монгольскими племенами, и жизнь, постоянно связанная с опасностью, выработала в них осторожность и сдержанность. На протяжении столетий их конечности удлинялись от постоянного добывания пищи в болотах и озерах. А затем появились новые племена того же происхождения, которые то ли под натиском противников, то ли вследствие улучшения природных условий, переселились в район больших озер, сумели наилучшим образом приспособиться к условиям среды, превратившись в амфибий, и оставили далеко позади своих предшественников, вынужденных обитать в неглубоких водоемах.
Я понял, что мальчик просит, даже скорее приказывает им подтолкнуть плот. Глупые и послушные, они покорно подчинились, сознавая, как я думаю, свою слабость. И плот поплыл дальше через светящийся лес.
Это было прекрасней волшебного сна. За бортом разбегались в разные стороны светлые струи, отливающие перламутром, плот бесшумно разрезал серебристый покров вод, а справа и слева сияли полосы огней. Я внимательно всматривался в воду, затем погрузил в нее руку, а когда вынул – рука светилась. Я заметил в воде какие-то мельчайшие организмы, как показали дальнейшие исследования, это были зооспоры водорослей, очевидно, в период размножения они передвигались при помощи жгутиков и фосфоресцировали.
Мы плыли уже несколько часов, река начала сужаться. Теперь вода доходила нашим голенастым помощникам до плеч. Они стали захлебываться, проплыли еще несколько метров, затем оставили плот и вернулись на берег.
На нас опять надвигалась темнота, потому что дальше покрова зооспор в реке уже не было. Я прокричал слова благодарности нашим помощникам, мальчик тоже поблагодарил их. Они что-то ответили, глухо лязгая челюстями, и пустились по берегу в обратный путь. По мере того, как они удалялись, моя симпатия к ним все возрастала. Я никогда не видел ничего более смиренного и жалкого, чем печальные фигуры этих долговязых существ. Они двигались подобно кенгуру, и с их лиц не сходило грустное выражение, какое бывает у очень высоких и очень худых людей. В последний раз я смотрел, как они бежали друг за другом под деревьями, словно отделенные от туловища лапки паука-сенокосца, и казалось, что их смертельная бледность вызвана каким-то неведомым горем…
Я вновь взялся за весло. Река становилась глубже, деревья поредели. Мальчик опять заснул. Мне казалось, что я брежу: мне представлялось, как черное отверстие засасывает плот, и я лечу в бездну. Никогда больше я не смогу прикоснуться к своей любимой! Я очень устал и упал духом. Раньше, во время нашего путешествия, я всегда терпеливо переносил столь же суровые испытания, но тогда меня поддерживали энергия и сила Девреза, рядом со мной были Сабина и друзья-соотечественники, а главное, мы заранее знали, какие опасности могут подстерегать нас в пути. А сейчас я был один среди этих безгранично могущественных и совершенно непохожих на нас людей, затерянный во мраке бесконечного леса. Я боялся, что мой ослабевший организм не выдержит нового испытания, и мой разум помутится.
Теперь я греб все медленнее и все слабее. Перед глазами дрожали тени. Временами я не сознавал: плывем ли мы, или стоим на месте. Иногда мне чудилось, что я брожу по городским улицам или сижу на верхней площадке маяка.
Я отгонял это наваждение, и вновь передо мной вставали река, ночь, плот. Бормоча бессвязные слова, я почувствовал, что совсем теряю сознание. Помню, моей последней мыслью было, что я плохо гребу, и плот относит течение. Еще успел заметить, что вдали светлеет.
..."
цитирую с этой страницы:
http://iknigi.net/avtor-zhozef-roni-sta ... age-4.html

 

Да, конечно, нужно свыкнуться с мыслью (высказанной в том числе и Устиновым), что на нашей планете живет множество таинственных разумных рас, имеющих достаточно технических и психических возможностей, чтобы избегать встреч с нашими беспокойными собратьями-человеками...

 

Эти существа вполне разумны. Имеют свою миссиию. и хорошо известны животным нашим. Не только сущности развоплощённых, но и ещё какие-то существа находятся всё время с нами. Духи стихий им, возможно, тоже служат...

 

Вспомнил одно описание водяных существ - наблюдение очевидца. Но не могу понять, где именно читал. Может быть, это была книжка "Яноама" Эттори Биокка, рассказ женщины, которую девочкой похитили дикие, а взрослой она сумела бежать к белым людям. Исконные обитатели сельвы показаны без прикрас, какими есть, с хорошими и плохими обычаями, нравами. То именно место, кое вспомнил, что-то не могу найти. Но, нашел другие.
" ... Как-то раз один мальчик вышел из шапуно и пропал. Его мать едва заметила, что сын ушел, спросила: «Где сын? Может, он пошел к игарапе вместе с другими ребятишками?» Но другие дети его не видели. Отец мальчишки, который был сыном дяди тушауа, тоже спрашивал, не видел ли кто его сына. Отец мальчика страшно перепугался: ведь это был его первенец. Ночью он вместе со своей матерью, братом и женой, держа в руках горящие головешки, отправился в лес. Они отчаянно кричали: «Саматари, саматари» (мать малыша была саматари, поэтому и мальчика все звали саматари). В шапуно они вернулись лишь утром. Они добрались до берега большой реки, потому что решили, что речные духи, которые живут в красивых хижинах под водой, утащили его к себе. Эти духи, которых индейцы часто видят, надышавшись эпены, похищают мужчин, женщин, детей, утаскивают их под воду и больше уже не отпускают.
Мальчика искали три дня. На четвертый день решили отправиться к месту, где берет начало одно маленькое игарапе. Мы часто собирали на его берегах плоды какао — там этих деревьев дикого какао росло видимо-невидимо. И вот там родители увидели пропавшего малыша. Он сидел на стволе дерева, на груди его, щеках и лбу белой глиной были проведены змеящиеся полосы. Отец малыша сказал жене: «Смотри! Вот наш саматари!» Мать позвала его. Малыш оглянулся и свалился в воду. Они подбежали к стволу, но там никого не было. А рядом на илистом берегу были хорошо видны следы малыша. Женщина снова стала звать сына. Прибежали те, кто искал малыша поблизости, и тоже увидели следы на берегу.
Потом уже вечером туда пришел один из охотников. Вернувшись в шапуно, он рассказал, что еще издали услышал, как малыш плакал и звал: «Мама, мамочка». Он подбежал к стволу, но никого не увидел. На шестой день колдуны объявили, что мальчика украли речные духи — амахини. Эти амахини — маленькие человечки, которые живут под землей или под водой. На следующий день все снова отправились искать малыша, но теперь уже на рассвете. «Может, амахини приходят к устью рано утром»,— сказал один из колдунов. Ночью колдуны надышались эпены, а потом подули ею на амахини, чтобы их спугнуть.
И вот когда совсем рассвело, отец и мать увидели, что малыш, весь разрисованный, сидит на прежнем месте. Ствол, на котором сидел малыш, покачивался и мальчуган, чтобы не упасть, держался руками за ветку. Отец малыша незаметно подкрался к нему сзади и, когда был уже совсем рядом, прыгнул и схватил сына на руки.
Индейцы рассказывали потом, что амахини все время хлестали малыша лианами. Спина, руки и зад у него были все в багровых полосах. У него спросили: «Что ты ел?» Малыш был для своих лет очень сообразительным, но он еще почти не умел говорить и лишь повторял: «Напе, хапе» (мама, папа). В последний день амахини раскрасили малыша не белым илом, а красным уруку.
Мальчик подрос, но так ничего и не вспомнил из того, что с ним случилось. Отец брал его с собой на охоту, но каждый раз, когда должен был преследовать зверя, сажал малыша на ветку дерева — боялся, что вернутся амахини и снова украдут сына. Мать часто окуривала сына дымом, чтобы амахини не могли к нему подступиться. ..."
Или, такой эпизод:

" ... Потом дождь перестал. Неподалеку я увидела высокие скалы и сразу их узнала — меня вместе с другими женщинами приводили сюда саматари. Я вспомнила, что мужчины говорили, будто здесь прячутся ягуары. «Где вы?» — отчаянно закричала я, но в ответ услышала лишь птичий свист. Небо снова потемнело, прямо передо мной была большая скала. Эту скалу и показывали мне воины, когда рассказывали про логово ягуара! Они еще тогда сказали: «Бегите, здесь его логово». На бегу я увидела в расщелине скалы голову ягуара. Такого ягуара я прежде никогда не видела. Он был не пятнистый и не красный (индейцы зовут его кинтанари), а темно-коричневого цвета с длинной шерстью на голове. Это был горный ягуар.
На этот раз я была совсем одна. Когда я прошла мимо пещеры, зверь зарычал протяжно и страшно: «еу, еу, ууу». Я очень испугалась и что есть мочи побежала к реке. Наступила ночь, а я все бежала неизвестно куда, звала, звала. Сначала я спустилась к реке, потом взобралась на какую-то крутую голую скалу. Ночь была темная, без единого проблеска. Я очень устала, положила на землю кусок инайи и пошла дальше. ..."
Дело то в том, что есть там всего две большие кошки - ягуар и пума(кугуар). Среди первых бывают, как у леопардов, меланисты - черные пантеры. Вторые, теоретически могут бывать почти коричневыми. Но "длинная шерсть на голове" - это явно не к официальной зоологии сего региона. В Латин. Америке ещё ходят рассказы о "свадьбах" ягуара и пумы, в которые верить тяжеловато, по крайней мере в частое явление. Но, если это не гибрид(грива - сомнительный результат), то кто?
Как не вспомнить тут и африканскую нунду - "кошку размером с осла".
цитирую отсюда:
http://litresp.ru/chitat/ru/%D0%91/biok ... re/yanoama

 

У самого любопытство разыгралось, насчет зверя. Пробовал искать. Бывают просто пумы темно-коричневого окраса. Не подумал о возможных сбоях в переводе. Однако, где-то ещё я встречал упоминания свидетельств жителей Амазонии о том, что там есть, будто бы, ещё одна, третья крупная кошка.
Не успел дочитать Генри Кеймена "Испания: путь к империи". Но то, что успел - интересно было. Как-раз, отчасти в продолжении темы этой книги, сейчас читаю А.Фурсова "Англосаксы против планеты". Очень интересно. Ещё взял читать П.Крусанова "Ворон белый. история живых существ" - первая для меня книга этого автора.

 

http://golos.ruspole.info/node/4741

 

Книжку Марины Чапман, которую поставили на ноги и уберегли от многого обезьяны-капуцины. Да и среди людей попались учителя и защитники - без них бы она тоже вряд ли выжила бы.
Фурсова "Англосаксы... " - очень интересно, почти прочел. Если бы люди могли всё это видеть и понимать раньше...

 

Этот сборник Фурсова, в сети, похоже, частями. Глава "Холодная война, системный антикапитализм и Пересдача Карт Истории". Цитаты:
"...
В СССР так и не поняли, чем была ХВ. А вот на Западе с самого начала это понимали намного лучше. Поэтому если у нас ХВ писалась в кавычках и с маленькой буквы, но Западе – с прописной и без кавычек. И это очень показательно. В СССР ХВ воспринимали как войну невсамделишную – отсюда кавычки, как соревнование. Это усиливалось дурным пацифизмом советской пропаганды с её «лишь бы не было войны», тем самым подчёркивалось, что ХВ – это не война. А вот западная верхушка рассматривала ХВ не как соревнование, а как самую настоящую – на убой – войну, объектом и целью убийства в которой являются не отдельные люди, не физические индивиды, а система, социальный индивид. И до тех пор, пока мы не поймём, как и почему нас «сделали» в ХВ – «история не в том, что мы носили, а в том, как нас пускали нагишом» (Борис Пастернак), – пока не сделаем правильные выводы, не проведём «работу над ошибками» в ХВ – это до сих пор не сделано, мы едва ли сможем всерьёз играть на мировой арене наравне с «глобальными племенами» – так журналисты называют англосаксов, евреев и китайцев.
Осмысление глобальной психоисторической – задача не только научно-кабинетная, но и практическая, как минимум в двух отношениях. Первое хорошо передаётся русской поговоркой «за одного битого двух небитых дают». Разумеется, если битый понимает, почему и как был бит, делает из поражений правильные выводы и использует их (и осмысленный опыт поражений) для будущих побед – «ступай, отравленная сталь, по назначенью» (или – на выбор: «заполучи, фашист, гранату»).
Так, потерпевшая поражение в I мировой войне Германия, писал К. Поланьи в «Великом изменении» – одной из главных книг ХХ в. – «оказалась способной понять скрытые пороки мироустройства XIX в. и использовать это знание для того, чтобы ускорить разрушение этого устройства. Некое зловещее интеллектуальное превосходство было выработано её государственными деятелями в 1930-е. Они поставили свой ум на службу задаче разрушения – задаче, которая требовала разработки новых методов финансовой, торговой, военной и социальной организации. Эта задача была призвана реализовать цель – подчинить ход истории политическому курсу Германии».
Но ведь то же – о «зловещем интеллектуальном превосходстве» – можно сказать и о большевиках. Собственно, большевики и нацисты и смогли победить в своих странах, поскольку в своих странах раньше других стали людьми ХХ в. и осознали ошибки и уязвимые места XIX в., его людей, идей и организаций, причины поражений своих стран на выходе из XIX в. В XXI в. победят те, кто первыми станут людьми XXI в., т.е., помимо прочего, те, кто первыми сделают «работу над ошибками» по ХХ в., поймут причины своих поражений в нём, как это сделали – каждый по-своему и на своём языке – большевики, интернационал-социалисты в СССР и национал-социалисты в Германии.
Я уже слышу негодующие истеричные крики: как?! что?! Нас призывают учиться у большевиков и нацистов, использовать их опыт?! Позор краснокоричневым! Да, призываю учиться – у всех, кто преуспел в восстановлении центральной власти (государства, «центроверха», империи – «назови хоть горшком, только печку не суй») и (или) её сохранения-приумножения в тяжёлых условиях. Этому нужно поучиться у Византии, Китая различных эпох, у многих других.
В любом случае, до тех пор, пока мы не поймём причин нашего поражения в ХВ (а это в свою очередь невозможно без понимания сути самой ХВ, её природы и места в истории как взаимодействия двух систем, а также природы этих систем – советского коммунизма и позднего капитализма), нам не подняться. И чем скорее мы это сделаем, тем лучше – время работает против нас. Если ничего не изменится, то лет, эдак, через пять-семь (аккурат к столетнему юбилею I мировой войны или русской революции 1917 г.) уже РФ сможет сказать о себе словами Т. Кибирова то же, что мог бы сказать в конце 1980-х о себе СССР:
Ленивы и нелюбопытны,
бессмысленны и беспощадны,
в своей обувке незавидной
пойдём, товарищ, на попятный.
Пойдём, пойдём. Побойся Бога.
Довольно мы поблатовали.
Мы с понтом дела слишком много
Взрывали, воровали, врали
[…]
Мы сами напрудили лужу
со страху, сдуру и с устатку
И в этой жиже, в этой стуже
Мы растворились без остатка.
Мы сами заблевали тамбур.
И вот нас гонят, нас выводят.
Анализ ХВ должен помочь нам выработать то, что Роналд Робинсон и Джон Галахер в известной книге «Африка и викторианцы» назвали «жёсткими правилами обеспечения безопасности» («cold rules for national safety»).
..."
" ...
В виде советского коммунизма, системно реализовавшего Большой Левый Проект европейского Модерна (старт ему дала Великая французская революция, в не меньшей степени антибуржуазная, чем буржуазная), впервые за несколько тысяч лет в истории неэгалитарных эксплуататорских обществ, построенных на собственности, возник социум, построенный на отрицании эксплуатации и собственности и провозгласивший равенство – т.е. социум победивших низов, угнетённых, одним словом – антисистема, вступившая в борьбу с системой. Конечно, в советской системе существовало неравенство, однако оно не шло ни в какое сравнение с таковым классовых («собственнических») обществ; в 1990-е и сегодня, когда индекс Джинни зашкаливает, когда casual для меньшинства – бесстыдно выставляемое напоказ наворованное богатство, а для большинства – беспросветная бедность, отсутствие социальных перспектив и проблема физического выживания. Конечно, в СССР существовала эксплуатация, однако, во-первых, она становилась менее интенсивной по мере развития совсистемы (а неравенство в то же время росло – и это был один из смертельных парадоксов системы); во-вторых, эксплуатация (в которой, кстати, соучаствовало огромное число людей) не была жёстко закреплённой (перемена мест) и, самое главное, в неизмеримо большей степени работала на социальное целое, на целостный интерес, чем в собственнических системах. Нарушение этого принципа в 1970-е годы взывало крайнее разочарование снизу в совстрое и стало одной из причин его крушения, поражения СССР в ХВ.
ХВ велась тотально во всех сферах бытия – от военно-политической и финансово-экономической до идейно-психологической и организационной, причём именно «вторая пара» играла решающую роль. Зб. Бжезинский особо подчеркнул роль массовой американской культуры как одного из решающих факторов победы США в ХВ. Вольно было Алексису де Токвилю, Мэтью Арнольду, Эрнесту Ренану, Освальду Шпенглеру, Мартину Хайдеггеру и другим смеяться над примитивностью и вульгарностью массовой культуры США. Именно этот вульгарный примитив стал оружием (одним из) американской победы. В «веке масс» именно массовая, «дебильная» культура решала если не всё, то многое. СССР стремился переиграть Запада на таких фронтах ХВ как классическая музыка (Дмитрий Шостакович, Сергей Прокофьев и др.), балет (the Bolshoy Theatre), опера, гуманистическое кино. А Запад «выстреливал» рок-музыкой, Элвисом Пресли, «битлами» и «роллингами», боевиками и порнухой. И это, особенно с 1960-х годов, со вхождением в активный возраст бэби-бумеров – одного из самых манипулируемых поколений в истории Модерна – принесло свои плоды. Советские искусство и культура были гуманистическими и не ориентировались на массовый вкус и низменные инстинкты. Ясно, что с точки зрения психоисторического противостояния это слабоконкурентный вариант. Однако конкурентное преимущество Запада в психокультурной войне даёт о себе знать только в 1970–1980-е годы, и мы ещё поговорим об этом, равно как и о такой арене ХВ как спорт и шахматы.
Будучи тотальной, ХВ предполагала полное уничтожение проигравшего (как это и произошло с СССР). Не случайно метафорическую фразу Хрущёва «мы вас похороним» американцы восприняли буквально. Но похоронен был СССР; сын Хрущёва – американский гражданин – это одна из саркастических ухмылок истории, ответ США покойному советскому лидеру.
..."

 

http://www.intelros.ru/intelros/reiting ... torii.html
" ... Верную мысль высказал Дэвид Кот, автор замечательного исследования о борьбе в сфере культуры в период ХВ, подчёркивая, что помимо прочего, ХВ это борьба за наследие Просвещения, которое СССР и США тянули на себя и наконец разорвали: у СССР осталось «равенство», а у США – «свобода». «Братство», по-видимому, оставили масонам и иже с ними рядом, а возможно и над ними находящимся, которые – создаётся впечатление, – в течение какого-то времени выбирали, на кого сделать ставку и в конечном счёте на рубеже 1940–1950-х годов выбрали США как «порт приписки» и мировой таран одновременно. Впрочем, это лишь догадки. Главное в том, что «свобода» и «равенство» отлились в принципиально разные, взаимоисключающие системы с глобальными претензиями. ..."
Читая книгу Чапман (точнее сделанную по её воспоминаниям), временами начинал сомневаться. Но, дочитав и обдумав, решил для себя, что всё вполне хорошо согласуется. Посмотрев, к примеру, страничку про Оксану Малую, девочку-собаку на Украине, можно видеть сходства и различия, которые объяснимы. Судьба Марины удивительна тем, что всё могло пойти совсем не так. Она могла не выжить, или её нашли бы окончательно уже потерянной для адаптации в мир людей, или растлили бы, извели в жестоких городских "джунглях". Но, ряд обстоятельств: находка зеркальца, наблюдение за деревней индейцев, хорошие люди в городе и пр., вместе с внутренним чувством-навигатором спасли её. Интересный момент, когда она решает доверится браконьерам, увидев, что один из них - женщина, несмотря на то, что инстинкт подсказывает: эти существа плохие, ничего хорошего от них не надо ждать. И действительно, первые годы оказались настоящим адом и первые месяцы девочка с мучительной тоской вспоминала куда более добрых обезьян и живые, красочные джунгли.

 

http://roii.ru/publications/dialogue/ar ... th-century

" ... В данном пассаже, взятом из ежегодных Реляций, направляемых канадскими иезуитами во Францию для публикации и изучения как их коллегами, оставшимися в метрополии, так и благочестивой публикой, внимание привлекает не столько жестокость ирокезов, сколько реакция пленных миссионеров. В процессе пыток они продолжали вести евангелизаторскую деятельность, стремясь поддержать гуронских неофитов, вместе с ними попавшими в руки могауков, и, по возможности, обратить самих истязателей: «Хотя о. де Бребеф был под градом этих ударов, он не прекращал говорить о Боге, и ободрять всех новых христиан, которые были пленниками, как и он, пострадать хорошо, чтобы умереть достойно и отправиться вместе с ним в Рай»2. Уже позже, осмысляя случившееся и вспоминая предшествующее ему, коллеги Бребефа придут к выводу, что его страдание было предопределено Богом, он знал и стремился к этому «ради вящей славы Господней», ..."

" ... Что заставляло представителей французской элиты, образованнейших людей своего времени, членов могущественного ордена, переживавшего период расцвета, покидать цивилизованный мир, претерпевать трудности морского путешествия к берегам почти неосвоенной колонии, переносить невыносимые мучения речных и лесных передвижений, вонь и грязь, холод и жару, болезни и голод туземной жизни, находясь под постоянной угрозой смерти как со стороны врагов, так и своих хозяев? Они «приветствовали эту новую землю, куда по воле Бога… пришли дорогами, полными крестов, а также, чтобы установить их среди этих лесов»3. Они концентрировали внимание на более далекой перспективе, наставляя прежде всего детей, а потом уже и взрослое население4. Создается впечатление, что в миссионерское предприятие их вовлекло не столько желание спасти других, сколько пострадать самим и, возможно, тем самым обрести благодать. Еще в 1634 г., за десять лет до первых пленений и смертей, Ле Жен, первый супериор канадской миссии Общества Иисуса, писал о «желании столь многих из нашего общества, прибыть в эти страны и пожертвовать своими жизнями и силами для славы Нашего Господа»5. Если это так, они демонстрируют модели кризисного мышления и поведения, воплощенные в христианской концепции мученичества.

Христианская традиция к XVII в. имела детально разработанную доктрину и практику мученичества, формировавшуюся с самых первых лет церкви. Выделялись три основных требования мученичества: необходимость физической смерти; эта смерть наступала из ненависти к христианскому образу жизни и учению (odium fidei); и эта смерть была добровольно принята ради их защиты6. В XVII в. идея odium fidei получила более строгое выражение в римской церкви, по сути, став главным критерием мученичества (и оставалась таковым до II Ватиканского собора, когда акцент сместился на свидетельство любви к Христу, предоставленному мучеником)7. В целом, мученичество и миссионерство в западнохристианской традиции были связаны друг с другом, исходя из общего апостольского наследия: апостолы были по преимуществу миссионерами и в результате своего благовествования, стали мучениками8. В XVI-XVII вв. в католической церкви тема мученичества вновь становится популярной в связи с распространением Реформации и заморского миссионерства. Реформация вынудила церковь вновь открыть свое апостольское прошлое и изменить вид агиографии, которая превратилась в один из инструментов полемики с протестантскими критиками. Обновленный энтузиазм миссионерской работы совпал с заселением колониальных территорий, и эти миссионные поля оказались весьма плодотворны в производстве святых. ..."

" ... Французские иезуиты XVII века были ярчайшими представителями такого отношения к смерти. Когда де Бребеф столкнулся с ритуальной практикой эксгумации у гуронов во время периодически проводимого Праздника Мертвых, он воспринял это как должное, ибо мысли о смерти и поминовение мертвых были для него и других миссионеров залогом праведной жизни: «не знаю, можно ли увидеть в мире более яркую картину или более совершенное представление того, каков человек. Верно, что во Франции наши Кладбища проповедуют мощно, все кости складывались одна на другую без различий, – бедняков с богатыми, простолюдинов со знатью, – и множеством голосов, непрерывно возвещали нам мысль о смерти, тщеславии этого мира и презрении к жизни; но кажется мне, то, что наши Дикари делают в этом случае, трогает нас еще больше, и заставляет нас видеть яснее и предчувствовать сильнее наше несчастное состояние. Ибо, открыв могилы, они показывают все эти Трупы.., чтобы понять на их примере, и раз и навсегда, чем они станут однажды. Это ли не благородный пример, чтобы вдохновить христиан, мысли которых должны намного сильнее стремиться к милосердию… к своему ближнему?» ... "

" ... Цель ирокезской пытки заключалась не в убийстве человека, а скорее в обновлении его идентичности через ритуальную смерть и возрождение, чтобы пленник мог быть принят («усыновлен») в качестве нового члена племени, заменив погибших. Так называемые Бобровые войны, войны ирокезов против французов и их индейских союзников в 1640-50-х гг., преследовали не столько экономическую выгоду, сколько компенсацию потерь людских ресурсов в результате эпидемий и войн61. Пленника либо принимали, либо, в конце концов, убивали. Но Гупиль и Жог не были ни убиты, ни «усыновлены». Им оставили жизнь, поскольку «замешательство возникло в советах Ирокезов». Некоторые желали казнить их, в то время как другие предпочитали получить за них выкуп62. Иезуитов оставили в состоянии неопределенности, на грани между жизнью и смертью. Они получили статус, примерно эквивалентный испытательному сроку, который мог длиться месяцы или всю жизнь, во время которого пленник, как ожидали, докажет свою готовность интегрироваться в ирокезское общество, поступая как ирокез63. Но иезуиты презрели возможность компромисса, отказываясь играть роль приемных детей ирокезов. Они провоцировали конфликт, проповедуя, публично молясь и пытаясь обратить других. Они оставались чужими, а значит – представляли угрозу, реальную или ритуальную. Рано или поздно такой стиль поведения должен был дать свой закономерный результат. Однажды Гупиль нанес знак креста на лоб мальчика, и тут же был зарублен ирокезским воином64. Его действия были восприняты как отказ следовать нормам ирокезского образа жизни, это был акт провокации и агрессии, ответом на который стала быстрая и безжалостная смерть. ..."

" ...
Можно сказать, что миссионерами у гуронов овладела эйфория в преддверии неминуемой гибели во славу Божью. Предпосылкой для этого была не только возросшая опасность со стороны ирокезов, но и рост оппозиции деятельности миссионеров среди гуронов. И до этого склонный к мистическим переживаниям и видениям, о. Жан де Бребеф жил в это время особенно интенсивной духовной жизнью, оказывая сильное влияние на своих коллег и туземных хозяев. Его видения становились все более насыщены сценами скорого и жестокого мученичества за веру, связанными со страданием Христа, который являлся ему «неся свой Крест, или уже будучи на нем», отражая пылкое желание миссионера разделить его страдания, желание, которое он удовлетворял ритуальным искупительным самоистязанием70. Незадолго до смерти, Бребеф вновь писал о стремлении к мученичеству, выражая готовность перенести даже адскую муку аборигенной пытки ради Христа: «я даю тебе обет никогда не бежать от благодати мученичества, если однажды своим бесконечным милосердием ты предложишь ее мне... мой возлюбленный Иисус, я предлагаю тебе сегодня... свою кровь, свое тело и свою жизнь; чтобы я мог умереть только за тебя».71 За три дня до гибели, он рассказал о видении своего мученичества, точно указав, что с ним должно произойти ..."

 

В книге Литаврина "Как жили византийцы" встретил любопытный эпизод. Однажды, когда в небольшой деревушке, что в Малой Азии, шла церковная служба, туда залетел арабский отряд. Иерей, некто Фемел, не растерялся, а схватив тяжелое паникадило, прямо в облачении, кое не успел снять - пошел врукопашную. Нескольких врагов он зашиб, а остальных обратил в бегство. Однако, местный епископ не оценил этого подвига, а в соответствии с каноном лишил Фемела сана священника, за грех убийства и осквернение кровью священных риз. В свою очередь, обиженный расстрига бежал к арабам, принял Ислам и вскоре его уже стали видеть среди арабов-налетчиков.
Ещё читаю Клычкова "Сахарный немец".
Вспомнил, как-то к слову, рассказ Джека Лондона "Бог его отцов" -
http://e-libra.ru/read/114980-bog-ego-otcov.html

 

Не нашел более подходящей темы, а открывать отдельную про фейс-стр. вроде незачем. Просто на всякий случай решил здесь дать эту ссылку:
https://www.facebook.com/%D0%9C%D1%83%D ... 0XEijk85Vw

Ещё решил заняться журналом "Религиоведческие исследования". Купил на днях пару номеров, найдя и вытащив их с верхних полок, на Пятницкой.
Клычкова продолжаю по вечерам.

 

На дни рождественские открывал Бунина, искал в тему рассказы. "Учитель", "В поле" - с удовольствием прочитал. Потом, насладился "На Донце".
Из библиотеки тоже взял. Среди них, сейчас читаю - Кузьма Петров-Водкин "Хлыновск", "Пространство Эвклида", "Самаркандия", два воспоминания. Конечно - очень.

 

Робертсон Девис "Пятый персонаж". Интересно сопоставлять с нашими реалиями, так, с Перестройки по наши дни. Начинается буднично, почти серовато-пресно, но, чем дальше, тем всё более интересно. В реалистическую прозу жизни, вплетается мистика, философия и религия. Из маленького посёлка герой выходит в большой мир, с войной, путешествиями, культурой.