Показать сообщение отдельно
Старый 01.12.2013, 20:15   #4
Т.А.О.
Участник форума
 
Регистрация: 11.11.2013
Сообщений: 48
По умолчанию Re: Творчество Т.А.О.

ОТРЫВКИ ИЗ РАЗНЫХ ЖИЗНЕЙ, 2


1.

-Он живет в родном доме как гость, - сказал Эраст. -Моя сестра и его отчим почти все свое внимание и любовь отдают младшей дочери, его пятилетней сестренке, родному ребенку Лукаса. Сестренку «братишка» любит, но у него почти нет возможности играть и возиться с нею.
-У него напряженные отношения с отчимом?
-Нет, но у них отношения сложились холодные. Скорее соседские, чем дружеские.
-Почему так?
-«Братишка» - очень чуткое существо, он всегда слишком остро чувствовал фальшь. Сам он не способен на неискренность, хоть может показаться человеком сдержанным и даже закрытым. А Лукас в этом отношении человек обычный, в чем-то живущий по принципу: «солжешь- проживешь». Он способен на ложь и на хитрость и даже не замечает их, для него это род дипломатии. А «братишка» это чувствует и закрывается, такова его инстинктивная реакция. Он уже не имеет доверия к таким людям, хоть ничего от них не требует и не ждет, и многое готов простить. И потом, Лукас ему все-таки отчим. Второе замужество Элизабет было для него душевной травмой, хоть дело тут вовсе не в мстительности и не в злопамятстве.
Он был десятилетним ребенком, когда Элизабет вышла замуж второй раз. И прежде всего его приводил в недоумение поступок матери, а не появление в его жизни отчима. Потому что «братишка», судя по всему, по природе своей однолюб, и ему непонятно, как можно после смерти любимого человека полюбить кого-то другого и создать с ним новую семью. Помню, он ходил тогда очень грустный и задумчивый, и все молчал. Он пытался понять, что происходит. Для десятилетнего ребенка нелегко такое познание человеческой природы. Он тогда как-то сразу повзрослел. Ему было ясно, что вместе с памятью об отце из сердца матери уходит и сам он, его сын.
Может, и он, и вы могли бы повлиять на решение своей сестры.
Элизабет женщина с характером, и достаточно эгоцентричная, любящая настоять на своем. Вряд ли она изменила бы что-нибудь в своей жизни ради сына, даже если бы он ее об этом просил. Но он и не хотел просить, он не говорил матери ничего. Я сам пытался переубедить Элизабет и как-то имел разговор с «братишкой». И меня поразил его ответ. Я на всю жизнь запомнил, что он мне тогда сказал, слово в слово. «Я не имею никакого права просить маму отказаться от ее счастья». Так он мне тогда ответил, это слова десятилетнего ребенка.
После второго замужества Элизабет она и Лукас поменяли свои квартиры — двухкомнатную Элизабет и однокомнатную Лукаса — на трехкомнатную в том же городе и переехали туда. У «братишки» там была отдельная комната, он ходил в школу, приходил домой, обедал, готовил уроки, занимался, читал, уходил на занятия к мастеру, ночевал в своей комнате, жил там, пересекаясь с родными только на кухне и в коридоре. Потом родилась Лилиана. Его даже не просили помочь ухаживать за сестренкой. Он бы уехал из этого города, но у меня на военной базе он не мог жить, и еще он не хотел бросать своего мастера. Пожалуй, мастер — единственное, что его удерживало. Я брал его с собой в отпуск, мы уезжали куда-нибудь на природу, и я все пытался его отвлечь, развеять. Но потом понял, что к прежней беспечности после смерти отца и замужества матери его уже не вернуть. Потому я стал воспитывать его воином, воином духа. Ему был необходим внутренний стержень, опираясь на который, он мог бы выдержать жизненные испытания. По своему складу он очень благодарный и преданный ученик, особенно в том, что касается внутреннего развития, становления характера. Но из него невозможно «вылепить» что попало, он ученик, но не безвольное ничтожество, поддающееся любому влиянию. В свое время он потянулся к мастеру, выбрал его, и он очень требователен в выборе своих учителей. Мне он доверяет, и это доверие для меня много значит. Я уже сказал, что он безошибочно чувствует фальшь, у него чистая душа, и его невозможно обмануть. У меня нет своих детей, и он мне как сын, даже более того: он мне сын по духу. Но думаю, что однажды он перерастет меня, или даже уже начинает перерастать. Ему скоро исполнится семнадцать, он кончает школу, и я как-то пытался подготовить его к возможной разлуке с его мастером, если он переедет учиться в другой город. Я сказал тогда, что однажды человек перестает быть учеником. Он посмотрел на меня, на минуту задумался и возразил: «Человек не перестает быть учеником, он просто перестает быть маленьким».



2.

«-Послушай. Ты меня не оставишь?
-Никогда.
-Нет, конечно, я не могу об этом просить. Не имею права. Мои слова ни к чему тебя не обязывают.
-Перестань. Зачем сомневаться?
-Это не сомнение. Я не хочу, чтобы ты себя принуждала. И на самом деле мне достаточно меньшего, гораздо меньше, чем я имею. Достаточно знать, что ты где-то есть.
-Я буду с тобой. Я не могу без тебя.


«-Когда я остаюсь здесь один, я думаю о тебе. Смотрю на тебя, на твое лицо, созерцаю. В этом ведь нет ничего греховного, я ничего от тебя не требую, ты мне веришь?.. Я только вижу тебя перед собой. Будто ты стоишь здесь, в этой палате, рядом. Такая, какая есть. Ты очень помогаешь мне. Я только не хочу, чтобы тебя это отягощало.
Иногда твой образ неясен. Так бывает, когда из-за боли я не способен четко мыслить. Но даже эта неясность благотворна. Ты обретаешь тогда форму ангела, неземного существа, духа-утешителя. Но я все равно знаю, что это ты. Тебя я не спутаю ни с кем.
Я бесконечно благодарен тебе, что ты приходишь. И что приходишь не только наяву. Без этого я бы не жил.


«-Давай я поставлю здесь раскладушку и буду ночевать у тебя. Ведь тебе очень тяжело по ночам.
-Я боюсь тебя утомить. Тебе надо отдыхать, не делай этого.
-Мне хуже, когда я думаю ночами о том, что с тобой происходит. Вернее, чувствую это. Это такая тоска.
-Со мной не происходит ничего страшного.
-Ты почти не спишь.
-Сейчас я уже научился отдыхать. Не волнуйся.
Я действительно боюсь тебя утомить. Боюсь, что ты от меня устанешь. Что что-то разрушится, если мы все время будем рядом. Потом, когда-нибудь это, должно быть, станет естественным, но не сейчас. Многое человек должен переносить в одиночку. Иначе невозможно.


«-Ведь ты сам можешь устать от меня.
-Нет, не могу.
-Тогда почему сомневаешься во мне?
-Я не сомневаюсь. Здесь что бы ни сказал, все выглядит натянутым. Нарочитым. Но, видимо, я привык к какой-то аскезе. Она делает отношения с людьми чище. Особенно отношения с любимым человеком.
-Ты прав. Часто полезнее сдержаться. Но и в этом должна быть мера. Тебе достаточно того времени, что я провожу с тобой?
-Нет, конечно. Но лучше так, чем как-то еще. Я успел полюбить свою жажду. Знаешь, я часто вспоминаю те несколько дней, когда мы с тобой ходили по горам, вспоминаю, как мы слушали орган в соборе… Мне очень жаль, что я сейчас так беспомощен. Мы бы поехали с тобой в города, в горы, на море, я показал бы тебе Венецию… Те несколько прошедших дней кажутся каким-то потерянным раем.
-Ты жалеешь, что всё разрешилось катастрофой?
-Это не катастрофа, и я не жалею. Сейчас рождается что-то новое. Мне просто грустно, что те дни были слишком коротки.
-Они были слишком полны. Этого достаточно.
-Да, этого достаточно. Если бы тот рай продлился на годы и годы, то ничего бы по сути не изменилось.


«-Ты вправду сумел себя простить?
-Я сейчас не думаю об этом. Это отошло куда-то очень далеко, как будто было очень давно и с кем-то другим. Я сейчас вижу возрождающийся мир. Именно мир, не себя. И вижу тебя как смысл этого мира. Как какое-то божество, собирающее разрозненные части в целостность. И дело не в том, что ты отвечаешь мне любовью на любовь, если бы не было взаимности, ничего бы не изменилось. Хотя тогда я, наверное, все же предпочел бы не жить. Но я бы и не жил тогда. Я уцелел только потому, что есть ты. Сейчас я особенно отчетливо чувствую это. Иначе ничего бы не было.
Мне очень легко сейчас. И любая мысль недоверия или сомнения, любое возвращение к тому человеку, которым я был, кажется мыслью совсем другого порядка и другой реальности, не имеющей отношения к настоящему».


3.

-Вы читаете книги? - спросила леди Мария.
-Да, - сказал граф Энгельрик.
-А у вас они есть здесь?
-Есть.
-Вы могли бы прислать мне с Мартой что-нибудь из тех книг, которые любите? - спросила Мария.
На следующее утро Марта принесла ей две рукописные книги с листами из телячьей кожи, одну большую, собрание сказаний и легенд, записанных известным бардом, и вторую, поменьше, книгу лирических песен и баллад. Вторая книга была без авторства, но, судя по единству стиля, автором всех песен в этой книге был один человек. Эта вторая книга заинтересовала Марию особенно.
-Кто сочинил эти песни? - спросила она потом графа Энгельрика.
-Автора этих песен никто не знает, - ответил он.
-Он еще жив, или его давно уже нет?
-Не знаю, - серьезно ответил Энгельрик, посмотрев ей в глаза.
-Если бы он еще жил, хотелось бы мне поближе узнать этого человека, - задумчиво произнесла Мария...


-Мне бы хотелось чем-нибудь отплатить вам за ваше гостеприимство, - сказала Мария. - Может, я могу для вас что-то сделать?
Граф посмотрел на нее, раздумывая.
-Вы умеете играть на каком-нибудь музыкальном инструменте? - спросил он.
-Я играю на лютне.
-Если бы вы научили меня играть на лютне, я был бы вам очень благодарен, - улыбнулся граф.
-У вас есть лютня?
-Нет еще, но я ее добуду.
-Я буду рада вас научить.


Он оказался способным учеником.
Недели через две с начала занятий он уже умел импровизировать довольно сложные мелодии с сопровождением, и тогда, в конце урока, подбирая что-то на лютне, он вдруг запел. Мария слушала с удивлением, до этого никто еще не пел при ней в этом замке. Когда он закончил, она спросила:
-Это песня того неизвестного автора, чью книгу вы мне давали читать?
Ибо поэтический строй песни показался Марии знакомым, хоть в книге она такой песни не встречала.
-Да, - сказал Энгельрик. - Я только что сложил эту песню.
Мария непонимающе посмотрела на него, но скоро непонимание сменилось явным упреком.
-Почему вы мне не сказали, что то были ваши песни, и еще говорили, будто не знаете, жив ли их автор.
-Я сказал вам правду, - ответил Энгельрик. - Я действительно не знал, жив ли еще тот, кто их сочинил, тот человек, которым я был когда-то. Я пел эти песни в юности, когда полюбил. Мне казалось, что меня тоже любят. Но женщина, которую я любил, предала меня, и тот человек, что пел эти песни, умер в темнице. Но сегодня я почувствовал, что он снова воскрес. Сегодня я пел впервые после той смерти. И в то же время воскрес будто уже и не тот человек. Этот человек сильнее, опытнее, мудрее, и он любит, но любит иначе, любовью более стойкой и светлой. И теперь я знаю, что этого человека убить невозможно...


4.

...Казалось бы, вся предыдущая жизнь была только поводом, чтобы получить незримое благословение вот так войти в цветник и опуститься на колени, преклоняясь перед живым, прекрасным и нежным. «Он чувствует души цветов, - понял садовник. - Душа глубокая и нежная, но стойкая, самоотверженная и любящая. Я слышал, в миру он был воином, совершившим подвиг. Необычный воин». Вячеслав подошел к садовнику и встал рядом, оставив новоприбывшего там, где он опустился на землю. Человек, которого Вячеслав сюда привел, не обращался ни к садовнику, ни к нему самому, но знал: если что-то нужно или если что-то не так, ему скажут. «Он еще в юности дал обет защищать людей от зла, - вспоминал садовник то, что слышал от Вячеслава. - Он попал в плен к своему врагу и, будучи пленником, победил врага не оружием, но силой духа».

...И никто из Них, и никто вообще не слышал от него даже мысли жалобы. Одну благодарность. И когда Учитель пришел к нему въяве, не в мысли, то услышал:
-Не дай Бог мне дойти до такой душевной низости.
Ибо испытание он почитал как высший дар. Тот дар, благодаря которому он сможет приблизиться к своей заветной цели: служить Ему и миру, служить полнее, чем он мог раньше.


5.

Он опустился перед учителем на колени и сказал, глядя ему в лицо снизу вверх:
-Простите меня. Ибо я чувствую, что ставлю любовь к ней выше любви к Богу. Я не могу не думать об этом, хоть это не страсть и никогда не было страстью, и я не могу без этого и погибну без этого даже в Боге, ибо для себя мне ничего не нужно, а у Бога всё есть. Я просто умру от этой боли. Но ведь я не должен, не должен так чувствовать и поступать. Что мне делать?
И учитель опустился с ним рядом на землю и обнял его.
-Я всегда говорил тебе, что это трудно, - сказал учитель. - Ты выбрал трудную судьбу, хоть когда-то выбирал ее с легкостью. Здесь нет преступления. Просто сердце твое разорвано и истекает кровью, и оттого ты теряешь силы. Твое стремление к своей духовной половине есть стремление к целостности и к жизни, твое же стремление к Высшему есть стремление за пределы себя. А ты сейчас даже не можешь восполнить себя, и потому погибаешь. Но тебе ничего не остается, только любить. Любить оставшейся тебе половиной твоего сердца. Ибо только так оно сможет стать целым. Любить безусловно и светло, и не думать о разлуке.
-А с ней что сейчас? - спросил он. - Мне больно думать о том, что она может чувствовать то же, что и я.
-И может, и чувствует, - ответил учитель. - Вы разделяете страдание друг друга. Но именно это соединяет вас и делает единым целым. И ей там известно больше, чем тебе здесь. И потому знание о том, что вы вместе, поможет обратить страдание в радость.



6.


Он бросился в волны и поплыл. Течение реки было сильным. Над противоположным берегом, еле видным в тумане, занималась заря. Он глотал холодную воду и плакал, потом перестал, напряжение высушило слезы. Потому что он был уже далеко от берега и не хотел возвращаться, а может, и не мог. Течение сносило его влево, и путь удлинялся. Он плыл почти параллельно берегам, и не имел силы изменить направление. Холодные брызги застилали глаза, и дыхание готово было пресечься.
На середине река была глубокой. Он боролся с течением и все же одолевал поток, но берег был еще очень далеко. Сосредоточившись на усилии, он забыл об отчаянии, забыл о времени, о своем положении, о смертельной угрозе. При крайнем физическом напряжении им овладело необъяснимое спокойствие, даже безразличие. Туман рассеялся, солнце поднялось над горизонтом и теперь искрилось в водяных брызгах. В глазах его эти искры отдавались стремительным хаосом, и он терял берег из вида. Задыхаясь, он продвигался вперед, ибо остановиться было еще слишком страшно, тело инстинктивно сопротивлялось, существо его еще боролось за жизнь, пусть даже предельное отчаяние толкнуло его в эту реку. И что-то должно было взять верх, отчаяние или сила.
И все же неожиданный изгиб течения выбросил его на мелководье. Он ударился коленом о камень, и течение тащило его несколько секунд по дну, потом выбросило наверх. Волны били его в правое плечо, он ухватился еще за один камень, соскользнул, но успел оттолкнуться, проплыл немного, встал на колени, несколько шагов прополз по направлению к берегу и поднялся, дрожа и шатаясь. Вышел на берег, упал в траву и зарыдал.
Прошло уже достаточно времени, но он все не мог успокоиться. Вдруг у него возникло ясное ощущение, будто на него кто-то смотрит. Над ним стояли двое мальчишек, один примерно его возраста, другой года на три младше, и младший спросил его:
-Ты чего?
Старший же отошел быстрым шагом, потом побежал, и всё звал какую-то тетку Аксинью.
Тетка Аксинья пришла, расправляя заткнутый за пояс подол, за ней бежали еще мальчишки и вели с собой не очень старого деда. Он посмотрел на них всех, отер лицо и направился обратно к реке.
-Он чего, топиться хочет? - спросил один из мальчишек. Тетка Аксинья нагнала его и крепко ухватила за руку.
-Ты куда? - спросила она.
Он показал на противоположный берег. Объяснять ничего не хотелось.
-Зачем тебе туда? - спросила женщина.
-Я оттуда приплыл.
-С того берега?
-Да.
-А ну пойдем.
Женщина потянула его прочь от реки, он уже не сопротивлялся. Следом шли мальчишки, дед же куда-то отстал.
Тетка Аксинья привела его в избу и усадила на лавку. Какой-то бородатый мужик глянул на него из тени:
-Кто это?
-Говорит, с другого берега приплыл, - сказала Аксинья.
-Ясно, что не наш. Только с того берега мудрено приплыть.
-Откуда ж еще ему взяться? На берегу нашли. Обратно плыть собирался.
-Обратно уж точно не доплывет, тут и здоровые мужики тонули. И что теперь?
-Отвезешь его через реку на лодке?
-Погоди, собраться надо.
Мужик встал и пошел на двор.
-Хлеба хочешь? Кваса? - спросила Аксинья. Он отрицательно покачал головой. Его била дрожь, то ли от холода, то ли от пережитого напряжения. Женщина заметила это и набросила ему на плечи зипун.
Скоро пришел мужик.
-Иди сюда, - сказал мужик, стоя в дверях. Они вышли во двор, потом спустились к реке.
-Что это тебя в реку понесло? - спросил мужик.
Он не ответил.
-Помоги давай, - мужик толкнул к воде одну из лодок. Вместе они спустили лодку на воду и залезли в нее. Мужик взялся за весла.
-Туда тебе, что ли? - спросил мужик.
-Да.
Плыли молча. Солнце уже стояло высоко. Река мелко зыбилась, свет дробился в воде. Пристали к берегу не в том месте, откуда он входил в реку, туда еще надо было идти, ибо течение сильно снесло его вниз, пока он плыл. Он пошел вверх по реке, однако мужик, привязав лодку, нагнал его и не отставал.
Наконец он вышел к месту, где оставил свою одежду. Оделся, обернулся на мужика, сказал ему спасибо. Сощурившись, чтобы не плакать, смерил взглядом дорогу к своему дому и увидел бредущего к реке деда Егора, тот уже подходил к холму. Еще раз оглянулся на привезшего его лодочника и отправился вверх по дороге.
-А-а, Егор, - поприветствовал мужик приблизившегося деда. - А что у вас происходит, что пацаны с утра пораньше через реку плавают? Гонится за ними кто, что ли?..
-Да нет, Митрий, - ответил дед Егор. - Тут дело сердешное. Дружил он тут с одной девочкой, а она третьего дня уехала. Вот и тоскует.
-А-а... Ну тогда ладно.
И Митрий повернул к своей лодке, а дед Егор смотрел уходящему в спину и улыбался, прикрывая от солнца глаза.



7.

Они подружились во время обучения, с самого начала попав к одному наставнику. Оба тогда были семилетними детьми. Они все играли в Воинов Света, и со временем игра уже перестала быть игрой. С двенадцати лет они стали сознательными учениками. С некоторых пор наставник уже непосредственно объединил их и стал давать общие задания. Порой он брал мальчиков в лабораториии на взрослую практику, чтобы приобщить их к работе старших. Один такой опыт, произошедший, когда им было лет тринадцать, оба запомнили на всю жизнь.

Наставник велел им прийти к нему ранним утром, в обычный час, когда они с ним встречались. Он сказал, что хочет показать им работу со стихиями, но не такую, о какой они были наслышаны раньше. Он встретил их в портике с колоннами и повел внутрь здания, своей устойчивостью напоминавшего крепость, в этом здании они еще ни разу не были, им запрещалось в него заходить. В одном из залов он остановился. Там было несколько человек из старших1, взглядом поприветствовавших его. Наставник подвел их к человеку лет тридцати, в белой одежде с тонкой пурпурной полоской по краю ворота. Человек взглянул на них и скупо, но по-доброму улыбнулся, глаза его были серьезны. «Возьми их с собой, - сказал наставник этому человеку, мягко подтолкнув мальчиков вперед. - Пусть посмотрят».
Они думали, что придется долго куда-то идти, может, в поход на несколько дней. Но человек повел их по коридору и потом вверх по лестнице, и они оказались в круглой, белой комнате башни.
В этой комнате было еще несколько человек старших. Приведший их брат подошел с ними к небольшому, простому белому столу, как показалось вначале, мраморному, но то был не мрамор, а плотное непрозрачное стекло, у стола стояли несколько круглых табуретов. Он сел за стол, и они, следуя его приглашению, расположились напротив. Человек провел ладонью по поверхности стола и на некоторое время задумался. Он будто внутренне готовился к чему-то. Потом немного наклонил голову, подперев лоб сцепленными в замок руками, и закрыл глаза. «Идите за мной», - сказал он. И они так же закрыли глаза и настроились.
Через минуту они ощутили волю этого человека, и он их повел. Вначале не было никаких образов, только ощущение движения, похожего на спуск. Человек вел их мягко и внимательно, но мощно. И они понимали, что предстоит что-то серьезное. Ибо этот человек был настроен решительно и предельно сосредоточен. Через какое-то время перед глазами их замелькали сполохи, - сначала слабые и редкие, почти даже неразличимые, надолго пропадающие в пустоте. Потом сполохи стали чаще и превратились в пляшущее пламя, то возникающее, то снова отступавшее. Сквозь это пламя вырисовывались очертания города.
Город лежал в горной долине, он виделся будто с птичьего полета. Небольшие дома, не выше двух этажей, подобие крепости, примыкающей к скалам в том месте, где скалы расступались, образуя проход. Вокруг домов сады с цветущими деревьями, по садам и по городу ходили люди, было мирное утро, и из-за горного хребта поднималось солнце. Тем не менее в атмосфере стояла гнетущая духота, напряженная тяжесть, готовая разрешиться взрывом. Языки пламени плясали все отчетливее. И мальчикам показалось, что в долине, где стоит город, широкими черными трещинами разверзается земля.
Они будто услышали стон, стон напряжения. Но этот стон издал человек, что их вел. Он будто усилием вошел под землю, и они оказались там же вместе с ним. Нет, земля еще не разверзлась. Они встречали стихию. Стихию, готовую вырваться наружу и захлестнуть город.
Вокруг разлился белый, тихий свет. Они будто стояли в широкой полосе этого света, возникшей между стихией и городом. Свет был прохладным и чистым, стихия была огненной. Стихия уже бушевала, но смутно, будто не понимая до конца, чего она хочет. И свет обращался к ней и успокаивал. Так мать успокаивает свое дитя. Однако в стихии все больше и больше нагнетался бунт.
Очаги напряжения возникали и поникали, успокоенные светом. Свет будто гладил стихию, как гладят огромное животное. И стихия ворочалась, будто зверь никак не может улечься, потому что ему неудобно. «Спи, - говорил ему свет. - Спи». Но зверь не засыпал. В утробе его клокотала ярость.
И это была ярость, которую ничто не могло утолить, пока она не прорвется наружу и не исчерпает себя.
Человек, усмирявший стихию, это понял. Он понял, что успокоить ее не удастся. Что ярость в конце концов выплеснется, сжигая все на своем пути, взорвет земную кору и разрушит город. И что этой ярости нужно дать выход.
И тогда он сам предстал в духе перед стихией. «Вымести на мне свою ярость», - сказал он Огненной Стихии и раскрыл ей свое существо.
Ее натиск он встретил объятием. И в тот же миг содрогнулись горы. Землетрясение поколебало твердь. Но ярость будто вошла в подставленную чашу и наполнила ее, и землетрясение было лишь отголоском.
Ярость клубилась в чаше, ударялась в нее, металась и будто жаловалась, как жалуется обиженный ребенок. Ей будто самой было больно, и потому она причиняла боль. Сила ее была неимоверна, но встречала настолько же мощную силу, силу не сопротивления и противодействия, но понимания. Понимание брало ее боль в себя. И тогда она сама понимала, что ее любят, любовью великой, любовью сильной и всеобъемлющей, и исполненной нежности. И ярость покорялась этой любви и стихала.
И все же ярость была слишком сильна и не могла прекратиться. Огненная Стихия все обрушивалась на человека, не в состоянии утолить себя, и в этом была невыносимая мука, - но он принимал ее, все более и более раскрываясь ей. И когда напряжение дошло до предела и стало ясно, что далее может быть только гибель, из души его вырвалась мольба: «Пощади, Владычица». - Но просил он не о себе. Он просил Огненную Стихию пощадить город, когда его не станет.
И горы содрогнулись в последний раз, - от рыдания. Огненная Стихия заплакала над этим человеком. И наступила тишина.

Они очнулись от того, что чьи-то прохладные руки лежали у каждого из них на темени. За их спиной стоял один из старших братьев. Он отнял руки и отступил, и отошел от них. Мальчики осознали, что находятся в башне. Обоих била дрожь. Они видели перед собой того человека, что взял их наблюдать битву со стихией, он сидел за столом, уронив голову на руки, и мальчики не знали, жив ли он. К нему подошел один из старших и приподнял за плечи, человек судорожно вдохнул и, как им показалось, не дышал больше, лицо его было влажно от пота, глаза закрыты. Старший завел его руку себе за спину и вынес на себе из башни. «Вы стали свидетелями великого подвига», - тихо сказал другой, подошедший почти незаметно.

Этот человек выжил. Они еще слышали потом об этом брате, - когда выросли. О том, что он по-прежнему служит в башне и противостоит разрушениям на планете. И что порой он способен на то, на что способны немногие. Ибо Огненная Стихия вдохнула в его душу свою силу, полюбив его.2



8.

С восходом солнца начинался день маленького послушника. Он пел молитву и шел в мавзолей, приветствовать того, кого он выбрал. Ибо в одной из комнат мавзолея был похоронен врач. И послушник знал о его жизни, что он исцелял людей, спасая их от смерти почти что чудом, да это и было чудом, чудом любви этого человека и его жертвы. Ибо врач умер рано, ему едва исполнилось сорок. Он брал на себя слишком много чужой боли, и оттого сам смертельно заболел. Его похоронили в мавзолее. И над урной с его пеплом была высечена надпись: «Победителю смерти, отдавшему за нас жизнь». Ибо он действительно был для всех победителем смерти, и люди приходили на место его упокоения и исцелялись.
Маленький послушник чувствовал его присутствие в мавзолее. Каждый раз он приносил и клал на надгробие свежие белые цветы. Это надгробие было высечено, когда послушник еще не родился, мраморная фигура в полный рост лежащего человека, будто спящего на боку, с вытянутой вперед рукой ладонью вверх. Послушник часто клал свою ладонь на руку изваяния или гладил его по лицу и закрытым глазам, будто живого человека, и многие тоже общались с надгробной скульптурой, как если бы это был спящий человек, и мрамор, мягко обработанный, казался теплым на ощупь. Сколько рук ни прикасались к этому мрамору, камень оставался чистым и не терял мягкой, слегка просвечивающей матовости. Когда в мавзолей приходили люди, послушник наблюдал за ними. И он знал историю каждого приходящего, судьбы людей открывались ему. Однажды пришла молодая женщина, умирающая от рака. Она ничего не просила. Она только услышала, что врач сам умер от рака, взяв на себя чужую болезнь, и пришла почтить его, ибо по себе знала, что такое страдание. И эта женщина склонилась над изваянием и поцеловала его в лоб. И потом женщина исцелилась. Приходили родители с детьми. Они часто клали детей на надгробие рядом с мраморной фигурой, и дети тогда засыпали и пробуждались здоровыми. И послушник знал, что и потом в сны к этим детям приходил человек, или ангел, или ребенок, или сила, врач мог прийти под разными обликами в сон к этим детям, и это всегда был дар. Но такие дары давались только редким, тем, кто сумел сам прийти в мавзолей. Ибо приходили сюда не многие, хоть далеко молва разнеслась о враче. Чаще люди собирались в путь и не доходили. И одни из них, большинство, получали исцеление в пути, рано или поздно, ибо одного намерения было достаточно для такого исцеления, иные же обретали легкую смерть, ибо против закона судьбы никто не мог идти до конца, и это значило, что для самого человека так лучше. Те же, что доходили, были призваны дойти, потому что были связаны чем-то с самим врачом, родством ли души, нитями ли судеб, кто знает... И они получали покровительство и водительство до конца своей жизни.
Послушник был мальчиком, ему было одиннадцать лет, но он избрал это служение сам, с восьмилетнего возраста, и он взрослел в своем служении. Он считался служителем этой комнаты мавзолея и следил за порядком. И он чувствовал сообщение с духом человека, чью усыпальницу оберегал. Каждый день ему открывалось что-то новое. Он приходил сюда как на свидание со старшим другом, с близкой и любимой душой, и в душе его самого вставала тишина, ибо он знал, что вся его жизнь раскрыта перед его покровителем, и ничто в ней для врача не тайна.
И однажды ранним утром он пришел в мавзолей с венком белых цветов и увидел сидящего на полу у надгробия человека. Одежды человека были белыми и почти сливались с мрамором постамента, и черные волосы обрамляли лицо, будто впитавшее в себя утренний свет. Послушник узнал его, это был врач. Он не испугался, наоборот. Явление было таким же естественным, как лучи восходящего солнца. И послушник сел на пол напротив человека, сел тихо, осторожно, и в безмолвии вглядывался в него, в его лицо, в глаза, созерцающие его душу. Послушник что-то постигал через это молчание, не выражаемое речью. Может быть, так он провел около часа, может быть, только несколько минут прошло, состояние было слишком полным и глубоким для того, чтобы в нем присутствовало время. Потом — ему показалось вначале, будто солнечный свет озарил сидящего перед ним, но это было не солнце, - внутреннее мягкое сияние, исходящее из сердца человека, стало расти и залило собой все пространство вокруг, окутало маленького послушника, вошло внутрь него, рассеялось перед его глазами, и все исчезло. У надгробия больше никого не было. Маленький послушник протянул руку и коснулся мраморного постамента там, где, прислонившись к камню, только что сидел человек. Камень был теплым, почти горячим. «Так значит, ты жив, - подумал послушник, прижимая ладонь к мрамору. - Ты победил смерть. Жизнь всегда горяча».


9.

Тариэл родился сыном короля и потому хорошо понимал, каким должен быть правитель. Но еще с детства он знал о Владыке Мира. И этот образ казался больше всех представлений о земных королях. Образ Владыки Мира стал для него святыней, и он хранил его в своем сердце и не говорил об этом никому, и никто этого не знал, даже отец и мать. Однако вокруг говорили разное. Говорили, что Владыка Мира тиран, или что он бессилен, или что не заботится ни о ком, что ему нет дела до того, что происходит на земле; говорили, что он корыстен и несправедлив, и даже сознательно служит злу, что он ненавидит все живое и желает его гибели. Так пали человеческие нравы в те времена, но сердце Тариэла не хотело верить этим наветам. Ибо однажды он видел Лик Владыки Мира. И он не мог представить, как подобный Лик может скрывать за собой зло.
Тариэла учили наукам, искусствам, учили управлению государством, учили владеть мечом. Так прошло его детство, потом юность. Король с королевой правили, а сын их не столько распоряжался делами, сколько защищал границы от нападений врагов, что в те времена участились. Ибо неспокойно было в мире, и смутно в душах людей.
И вот однажды всех королевств мира достигла весть. Весть о том, что Владыка Мира ищет супруга для своей дочери. И что он созывает претендентов для состязания. И победитель получит руку дочери Владыки и его наследство.
-Это все сказки, - сказал король, отец Тариэла. - Должно быть, насмешка, или же шутка. Где это видано, чтобы Владыка Мира роднился со смертными, будь они даже королями? Да и кто сейчас поверит этому, и кто поедет?..
-Я поеду, - сказал Тариэл.
Отец с удивлением взглянул на него.
-Неужели ты хочешь добиться руки дочери Владыки Мира?
-Нет, - сказал Тариэл. - Я не имею права даже думать об этом. Но я хочу почтить Владыку.
-Не задерживайся надолго, - попросил отец. - Ты мне нужен на западной границе.
-Не задержусь.

Тариэл отправился в путь. Когда он достиг дворца Владыки Мира, там уже было много народа, и гости все прибывали. То были и темноликие правители Юга в голубых одеяниях, с венцами из серебра, которое они ценили превыше золота, и с украшениями из нефрита и бирюзы; то были и светлые северяне, чьи короли носили доспехи, и короны их напоминали боевые шлемы; правители Запада, в мантиях, отороченных ценным мехом, и в золотых коронах с каменьями; султаны с Востока в пестрых шелковых одеждах и в чалмах, украшенных одним огромным самоцветом. Всех их окружала свита, пестрая и шумная, но Тариэл был рад, что приехал один. Ибо он не желал суеты вокруг себя, и не желал привлекать к себе внимание. Нечего было ему и доказывать Владыке, он хоть и нес Владыке дар, но ни на что не претендовал. За безопасность же свою в дороге он не волновался, ибо с детства был воином. Три дня он провел во дворце Владыки Мира, и всё наблюдал гостей.
Все эти люди были интересны ему. Кого-то из них он уже знал, но большинство были незнакомы. Однако даже знакомые к нему не подходили, и он сам не подходил к ним. Среди всех этих людей царил какой-то разлад, напряжение, недоверие, - и соперничество, едва ли не вражда. Каждый из них старался показать, что он лучше всех остальных. И Тариэлу было грустно от этого. Лица королей часто были красивы, манеры достойны, но в них не было радости. Тариэл смотрел, как они общаются между собой, но сам ни с кем не заговаривал. Ибо видел, что все эти люди заняты только собой, и ничего вокруг не замечают.
И это казалось ему удивительным. Как можно было не замечать хрустальных башен, просвеченных солнцем, звенящего и сверкающего родника во дворе, деревьев, цветущих огромными белыми цветами, издающими удивительный аромат? Как можно было не замечать ручных птиц, больших, гуляющих по тропинкам сада павлинов, берущих еду из рук? Самого сада, полного роз и глициний, обвивающих беседки и гроты возле прозрачных озер? Как можно было не наслаждаться горным воздухом, прозрачным и чистым, наполняющим все существо, отчего хотелось петь? - И далекая панорама раскрывалась с горы, где стоял дворец. Будто панорама всего мира, со всеми его землями и реками, всеми царствами и коронами, всеми горестями и радостями.

Тариэл вспоминал о том, что видел, когда только приблизился к горе Владыки, когда поднимался на нее. Как туман, поднявшийся из долины, окутывал подножие горы, как он обвивал все ярусы и спиральную крепостную стену, залегал во внутренних садах, и в высоте, там, где уже облака мешались с туманом, проплывали величественные воздушные замки, просвеченные потоками солнечных лучей. Но дворец на вершине возвышался над этими замками и казался прекраснее их, царя над туманами и облаками.
Но чем дальше, тем печальнее становилось сердце Тариэла. Он ходил по дворцу Владыки, и против воли до него доносились обрывки разговоров гостей, обрывки слухов, настроения, мнения, и он не хотел бы их никогда слышать и знать. Ибо он понимал, что гости не чтут Владыку, что они осуждают и подозревают его. Зачем же тогда приехали они сюда? И зачем позвал их Владыка, неужели и он не знал? - И никому не ведомо было, о чем говорил Владыка накануне с дочерью своей и ближайшими своими.
-Миру грозит катастрофа, - говорил он, - и мы все это видим. И единственная надежда наша в том, что явится человек из мира, способный восстановить связь Земли и Неба. Но, может, и не родился такой на земле...


И на четвертый день собрал Владыка гостей на торжественную трапезу. И сам он воссел со своей дочерью за отдельным столом на возвышении, и смотрел, как садятся гости. И когда все заняли свои места, спросил Владыка свою дочь: «Есть ли он среди них?» - «Есть», - тихо ответила она.
Тариэл сидел за столом в некотором напряжении. Явное несоответствие атмосферы, привнесенной в это место гостями, и обстановки дворца не давало ему покоя. До сих пор ни один из гостей ни в чем не встречал отказа. Подданные Владыки со всеми были учтивы и предупредительны, и Тариэлу казалось, что они не простые слуги, или даже вовсе не слуги, ибо он видел в их лицах тихое достоинство и глубинную мудрость. Гости же обращались с ними как с челядью в собственных дворцах, и тем более не благодарили. И сейчас, в этом зале, ему виделся явный, шумный диссонанс. Владыка был тих и спокоен за своим столом, от него веяло миром и силой. Тем разительнее были голоса и резкие жесты гостей. Тариэл отвернулся от них. Он стал всматриваться в лица воинов-стражей, стоящих у дверей, к этим людям его необъяснимо тянуло. На дочь же Владыки он взглянул один раз, и старался не смотреть больше. Ибо понял, что если полюбит ее, то не сможет жить.
Кравчие принесли два больших сосуда с вином и стали его разливать. Гости несколько приумолкли, ожидая торжественной речи. Но то тут, то там все же раздавался суетливый шепоток и бряцанье посуды. И когда вино разлили, Владыка попросил тишины и заговорил.
-Приветствую вас за моей трапезой, - сказал он. - Все вы не раз доказывали мне свою верность. Вы завоевывали царства, вы строили города, вы возвышали и низвергали троны. Вы растили детей, растили сады и заботились о меньших братьях ваших. Вы открывали тайны небес и смысл земли. И сегодня я собрал вас, чтобы видеть вас и знать, что вы такое. Я угощаю вас трапезой, я пою вас вином. Так давайте поднимем чаши во имя встречи. Только подождите, и слушайте, что я скажу вам. Я разлил вам вино из двух сосудов. В одном сосуде лучший виноградный сбор, янтарный и солнечный. В другом тоже. Но кроме этого, в нем еще смертоносный яд. Что ж, давайте осушим чаши во имя Блага и Света, и Верности, которую я ищу в вас. Да будет мир благословен!
Гости оторопело смотрели на свои чаши. У многих из них задрожали руки, кто-то выплеснул вино на пол. В трапезной воцарился хаос. Одни кричали обвинения и проклятия Владыке Мира, другие молча покидали застолье, еще кто-то бежал, опрокидывая стулья и лавки. Кто-то буйствовал и хохотал, круша все вокруг. Один Владыка и еще его дочь безмолвно, спокойно стояли, не двигаясь с места, и лица их были почти безмятежны. Да стражи у дверей и у престола Владыки все так же несли тихий, но строгий дозор. Никто из них не отвечал ни на оскорбления, ни на кощунства. Тариэл содрогнулся. Он взял в руки чашу и посмотрел на Владыку. Владыка был бесстрастен. И тогда Тариэл понял, что должен это сделать. Слишком велика была его преданность Владыке. Слишком сильна была любовь. И он не мог выносить раздора, царящего вокруг. И он почувствовал, что остался один на тончайшей грани. Остался один между жизнью и смертью. Между миром остальных людей и миром Владыки. Он поднял чашу и осушил ее до дна.
Скоро из гостей никого не осталось в зале, кроме него. Все затихло. В зал вошли несколько человек и стали наводить порядок. Поднимали опрокинутые стулья и лавки, подбирали разбросанную и разбитую посуду, вытирали вино, пролитое на пол. Они делали все это молча и без малейшей суеты, и Тариэл как сквозь прозрачную стену смотрел на них. Он не мог двинуться с места и только ждал, что произойдет с ним самим. Но ничего не происходило. И тут подошел Владыка. Тариэл взглянул в лицо Владыки и увидел, что он улыбается.
-Не волнуйся, - сказал Владыка. - Вино в обоих сосудах было чистым.
Тариэл обернулся к его дочери, стоявшей рядом, и встретился с ней взглядом. Взгляд ее был полон понимания и нежности и будто успокаивал, утешал.
-Ну вот и закончилось испытание, - сказал Владыка. - И сокровище отыскалось среди сора. Теперь у нас есть надежда.



10.

Можно понять, когда человек, проходя испытание, отчаивается до предела, и все же он очищается, и возрастает духом. У одного человека завершением испытания оказалась жертва. И он понял, что готов к этому и что это будет наилучшим исходом, ибо он не чувствовал в себе больше силы жить на земле. Но так он лишь перешагнул последнее препятствие, отделяющее его от его цели, и встретил Высших.

Часто бывает, что кто-то не может сделать именно последнего шага. И путь остается не пройден.
. . .

Омрак нужно уметь отодвинуть. Скажи: это всё личное. Скажи: это все мешающее. Скажи: его не должно быть. И положи его у начала дороги, и больше не возвращайся.
Ибо иду за тобой и знаю путь твой. Ибо иду впереди и знаю, как достигнуть.
Может, это и вправду драгоценные камни. И к чему огорчаться, что никому не нужны. Кому нужно, тот знает. Ты говоришь, что люди не видят, - тебе мало Божиего взгляда и Его Любви? Тебе мало любви Высших и того, что Они делают? Ты должен быть счастлив, когда в мире столько прекрасного, - прекрасных душ, и помыслов, и деяний. Может, и вправду страдания человеческие обращаются в драгоценные камни, но радость обращается в цветы.
И не избегнуть препятствий, трудностей и опасностей, даже если идти солнечным путем. Солнечный путь бывает труден не менее, ибо у каждого своя ноша. Солнечный путь чище, но иные вещи огнем выжигаются, и это тоже прекрасно.
И не сомневайся. Ибо известна правда твоего пути. Известна правда ростка, пробивающего твердь. Но если поколеблется он, то зачахнет.
Не спеши. Но и не медли. Знай приближение часа. Ибо в урочный час наступает весна. В урочный час раскрываются почки. В урочный час собирают жатву. Не спеши. В урочный час все будет принесено.
-И что случится, если будет достигнут край?
-Обратись к Силе. Попроси Ее обновить тебя.



11.

Они получили друг друга из Рук Бога.

«-Видишь это дерево? Я одно из деревьев в этом саду. Корни мои принадлежат Учителю, плоды — миру, а цветы — тебе».

«-Монады двуполюсны?
-Спроси у Него.
-А если нет?
-И что? Ты меня отвергнешь?
-Я тебя не отвергну. Я только хочу знать, всю ли вечность ты со мной будешь».




12.

Отшельник болел, все существо его горело, это длилось уже больше месяца. Он чувствовал себя расплавленным, как раскаленная лава, но мягким, как воск. Жар все не проходил. Отшельник догадывался, зачем ему послана эта болезнь, вернее, он знал, что это тоже — дар Свыше. И если Всевышний захочет забрать его с этой земли, пусть будет так. Он лежал, закрыв глаза, и перед внутренним взором проходили образы. Не воспоминания, нет. Что ему было вспоминать? Ему было только двадцать шесть лет. И жизнь его была полна чужих насмешек. И тогда он пошел на эту войну, после нее отлежался от ран и решил никогда больше не возвращаться к людям. Не потому, что не любил их. Наоборот. Но потому, что был им не нужен. И потому, что услышал Голос. Голос, говорящий: «Иди ко Мне». И он пошел. Пошел в лес, в заброшенную сторожку. И вот уже три года жил здесь. И говорил Ему: «Я принадлежу Тебе, и делай со мной всё, что хочешь».
За эти три года он много болел. Вернее, все эти три года он жил в каком-то больном состоянии. Наступало недолгое облегчение, потом все начиналось опять. Но то, что происходило с ним в последний месяц, казалось уже свыше сил. Потому предыдущие болезни он за болезни уже не считал.
Была зима. Сторожка промерзла насквозь. Вот уже три года, как он не топил печь, ибо у него не было сил это делать. Но ему не было холодно. Напротив, он изнемогал от жара. И задыхался, будто стены душили его. Ему хотелось выйти из дома и лечь в снег. Но он не мог подняться с постели из-за слабости.
То, что проходило перед его внутренним взором, было тягостно и пугающе. Он видел какие-то лица, каких-то существ, реальных до осязаемости, слышал мысли, понятные на секунду и тут же забывающиеся, будто проваливающиеся в никуда. Он содрогался от этих провалов, почти теряя сознание. И он пытался говорить с Ним. Но Он пугал его. Пугал своим взглядом, своим присутствием, невыносимо сверхчеловеческим, мощным и беспощадным. И отшельник чувствовал, что еще немного — и Он уничтожит его, высушит, как пустынный зной высушивает каплю росы. И тогда отшельник терялся в своей беспомощности и бесконечном ужасе, ибо ему некуда было идти, не к кому взывать, кроме Него.
И наконец отчаяние в нем взяло верх. Он собрал последние силы и наполовину ползком, держась за стены, выбрался из сторожки и рухнул в снег. «Хорошо, уничтожь меня, но я все равно буду любить Тебя! - обратился он лицом к небу, и перед глазами его стояла алая пелена. - Возьми мою душу и делай, что хочешь...» - И это действительно был уже предел отчаяния, ибо он не ждал милости. И в Его власти было бросить его душу в ад или растерзать в клочья. Отшельник ни на что не надеялся. Он не знал, что будет. Он был готов к самому страшному. Ибо чувствовал, что Он не пощадит.
И какая-то секунда была невыносима. Его существо будто всё вспыхнуло и распадалось на части. И уже не оставалось ничего. Ни души, ни тела, ни сознания. Все исчезало, исчезал он, как сущность, как человек. Исчезал навсегда.
Но будто волна вернула его к бытию. Волна неизреченного света. И жар прошел. Остался один свет, сияние, пронизывающее насквозь. Состояние парящей легкости. Сердце его было отдано и стало сосудом небесной влаги. И он не чувствовал больше страдания, не чувствовал болезни, только слабость, бесконечную слабость, похожую на истому, но более невесомую, прозрачную, лишенную плоти. Он не чувствовал земли под собой, не чувствовал холода снега, на котором лежал. Не чувствовал себя, но был.
Он растворился в сладостном забытье и в то же время все помнил. И знал, что никогда уже не будет прежним. Знал, что родился заново. Ибо все эти три года Всевышний расплавлял его плоть, растворял и созидал его душу, чтобы дать ему новую жизнь.



13.

Он шел под солнцем по цветущему полю. Цветы были крупные и высокие, их соцветия достигали его плеч, он шел по полю без тропы, но цветы не ломались и не гнулись от его шагов, им не было вреда. Он смутно помнил, что был воином, и что его убили. Но он не чувствовал никакой физической силы в теле, не чувствовал боли, он осознавал, что стал ребенком. И ему было хорошо от этого. От невесомой легкости, от цветущего поля, от света вокруг. Он ни о чем не думал, просто шел, и не имел цели. И не знал, как велико это поле и есть ли ему конец, ибо конца ему не было видно.
И он увидел, что в цветах кто-то спит. Другой ребенок. Среди соцветий лежала девочка с хрупким, почти прозрачным телом, и не просыпалась от его присутствия. Он наклонился над ней, потом сел рядом и стал созерцать ее лицо, ее облик. Необъяснимое узнавание, узнавание без слов и без мысли овладело им. Он знал, что видит сестру своей души. И его радовало, что они оба — дети. Он ждал, пока она проснется, но она по-прежнему спала. И тогда он лег сам на землю и все смотрел на нее. И душа его растворялась в тихой улыбке.
Эта улыбка была светом вокруг. Эта улыбка была жизнью и нежностью цветов, их дыханием и движением. Он знал, что за ними обоими придут. Но сейчас дано время отдыха. Отдыха перед чем-то великим и непостижимым. А может, простым и ясным, но неожиданным. Перед какой-то новой радостью, перед какой-то работой. А пока они только дети. Дети этой Вселенной. Дети Бога.



14.

Жрец Храма пришел в пещеры Духа Пламени. И встретил его мальчик лет двенадцати и провел в келью. Три дня пробыл жрец в келье, и служил ему этот ребенок. И на четвертый день предстал жрец перед Духом Пламени, и спросил его Дух:
-Чего ты хочешь? Посмотри вокруг. Что попросишь, то дам тебе.
-Отдай мне этого ребенка, - сказал жрец.
-Зачем он тебе?
-Он необычен. Он станет служителем Храма.
-Нет, - сказал Дух Пламени. - Я предложил тебе любую из вещей, это же — человек.
-Но он твой слуга, - сказал жрец.
-Он — душа, данная мне на хранение. И я отвечаю за эту душу пред Всевышним.
И Дух Пламени обнял ребенка и прижал к себе. И так они стояли перед жрецом, и жрец удивлялся, что ребенок невредим, ибо обжигало объятие Духа Пламени.
И в другой раз пришел жрец к Духу Пламени. И увидел он стройного юношу пред престолом великого Духа, в руках у него была лира, а лоб охватывал тонкий золотой обруч.
-Пусть услышит служитель Храма гимн Всевышнему, - сказал юноше Дух Пламени.
И жрец внимал гимну, светлому и торжественному, проникновенному и исполненному любви. И казалось, что луч устремляется в небо и превращается в сияющую лестницу, и ступени той лестницы — струны, звучащие волшебным звуком. И чем выше, тем ярче и чище становился свет, и потоками изливался на землю.
И в третий раз пришел жрец к Духу Пламени. И предстал пред ним муж в цвете лет, царственный и суровый. Узкий узорный венец сверкал на его челе, и препоясан он был мечом. И провел он жреца в Святая Святых, в Тайное Тайных, и сам встал у входа. Одну ночь пробыл жрец в Святая Святых, и созерцал. Наутро же вывел его из пещер царственный воин и сказал ему:
-Я иду с тобой. Ибо владыка мой, Дух Пламени, велел мне идти в мир. Глаза могут быть закрыты на чудо мира, но слепые должны прозреть.



2012 г.
Т.А.О. вне форума   Ответить с цитированием