Н.Д.СПИРИНА. "ЧАСЫ СЧАСТЬЯ БЫЛИ ТОЛЬКО В ОБЩЕНИИ С НИМ"

Н.Д. Спирина

ПОДВИГ ЗЕМНОЙ И НАДЗЕМНЫЙ​

Никогда не забуду моей первой встречи с Борисом Николаевичем.
Сначала я получала книги Живой Этики от его ученика. Он рассказал обо мне Борису Николаевичу, и тот выразил желание встретиться со мною. Но к себе не пригласил, пришёл сам.
Вначале он был очень сдержан, внимательно присматриваясь ко мне. У Бориса Николаевича были необыкновенные, сверкающие голубые глаза. Их взгляд был такой пронзительный, что казалось – он видит тебя насквозь. Так на меня никто никогда не смотрел, и надо было выдержать этот взгляд.
Мы сели, стали беседовать. Борис Николаевич спросил, чем я занимаюсь. Я ответила, что перепечатываю книги Учения, – тогда, во время японской оккупации, книг в продаже уже не было, и мы их перепечатывали. Борис Николаевич очень это одобрил. Я стала задавать вопросы, но чувствовала себя очень скованно, как бы натыкаясь на защитную броню, которою он охранялся, и не могла дойти до него сердцем.
Но вдруг неожиданно я почувствовала свободу, раскованность, говорить стало легко. Борис Николаевич доброжелательно улыбнулся и как бы повернулся ко мне лицом. Помню, что я увидела над ним голубую звёздочку и сказала ему об этом. Он ответил: "А я только что видел над вашей головой розовую звёздочку. Мы с вами, – говорит, – обменялись звёздочками".
А потом выяснилось, что он в это время услышал Голос, который ему сказал: "Она способна к сотрудничеству", и это решило его отношение ко мне. Потому что сотрудничество – это непростая вещь. Если человек способен к сотрудничеству, значит, с ним можно общаться и до какой-то степени ему доверять.
Борис Николаевич познакомил меня со своей женой и разрешил приходить к нему домой. Я сразу включилась в помощь по домашнему хозяйству. У меня было много вопросов по Учению, которые я ему задавала, так же как и другие немногочисленные его ученики. Тогда он решил объединить всех в группу для занятий, собрал нас, рассказал, что ритм имеет огромное значение, и назначил нам день и час для встреч.
И мы со всех концов довольно большого города (а я из пригорода) собирались у него. Это был мой заветный день, когда я отстраняла всех и всё. Я ещё только подходила к его дому – и уже была счастлива. Как будто открывалась дверь не в квартиру, а в беспредельность, и уже при входе туда сердце наполнялось счастьем. В Учении говорится о "часах счастья", когда Рерихи пребывали в Твердыне, с Иерархией. А в моей жизни часы счастья были только в общении с ним. Это были единственные часы, когда я была совершенно счастлива.

 

Как занимался он с учениками?
Дисциплины мысли и чувств требовал он от них. Это было первым условием для продвижения. А самым главным, на чём он особенно и неустанно настаивал, было применение Учения в жизни. Каждый день применить что-то из даваемого. Он настаивал, чтобы мы приходили на занятия собранными, оставив позади все житейские мелочи и заботы.
Мы садились за стол в определённом, установленном порядке и в молчании обращались к Учителю. Затем Борис Николаевич читал одну из полученных им Записей. Этого мы всегда очень ждали, поскольку содержание его Записей всегда соответствовало необходимости данного момента. Были сообщения по поводу событий, происходящих в мире, а также давались разъяснения, касающиеся наших текущих дел и проблем.
По предложению Бориса Николаевича каждый приносил то, что он прочел в Учении за неделю – что особенно его затрагивало из прочитанного; вопросы, возникавшие при этом; и так называемые "жемчужины" – отдельные предложения из Учения, изложенные в краткой, чеканной форме, например: "Мочь помочь – счастье". "Неблагодарный неблагороден". "Любовь есть венец Света". Когда ученик задавал вопрос, то Борис Николаевич всегда предлагал ему сначала самому высказать соображения по этому поводу, и только потом добавлял свои разъяснения.
Ученики делились всем, что происходило с ними за неделю, рассказывали о своих снах, о житейских проблемах. Всё рассказанное объяснялось с точки зрения Учения для правильного подхода к этим событиям.
Борис Николаевич очень поощрял наше творчество, выражавшееся в стихах, прозе; рисунках, и просил приносить плоды наших трудов на занятия. Всё принесённое нами зачитывалось, обсуждалось и корректировалось, если это было нужно.
Встреча с Б.Н.Абрамовым решила всю мою жизнь, ибо с тех пор мы стали регулярно встречаться и заниматься Учением, что в Харбине продолжалось около двадцати лет, и далее по приезде в Россию я каждое лето ездила на встречу с ним. Именно эти встречи обогатили меня духовно, и без них я не могла бы дать чего-то и другим.
В Харбине я бывала у них постоянно; помогала его жене по хозяйству, вникала во все домашние дела, и потом, когда приезжала к ним в Венёв (в Подмосковье), я тоже старалась быть полезной, чем могла.
Как скромно они жили! Борис Николаевич так был скромен и непритязателен сам, что во всём довольствовался минимумом, даже в питании (вот такая деталь: обед его обычно состоял из одной пиалки супа и небольшого количества овощей).
Жили они в квартире без удобств – Борис Николаевич сам пилил и колол дрова, таскал уголь, носил воду из колонки на улице. В Венёве у них был огород, – я помню великолепные помидоры, которые он выращивал. Всё это надо было делать своими руками.
Я видела, как он занимался чуждым ему домашним хозяйством, и как хорошо и добросовестно он всё делал. Обязанности по дому он выполнял спокойно, красиво, с достоинством, часто с шутками. У Бориса Николаевича было большое чувство юмора, он имел склонность употреблять очень забавные выражения, и очень ценил проявления юмора в других.

 

Когда-то, думая о Борисе Николаевиче, я написала себе памятку о том, что я должна повторять и постоянно себе напоминать. Я назвала эту памятку: "Обет уважения и благодарности".
Только благодарность, только признательность могут вызвать в нас должное чувство к нашему старшему сотруднику, к нашему звену. Если этих чувств не будет – то и соответственного отношения не возникнет. И я записала, что из его качеств я должна себе постоянно напоминать:
– Великая отзывчивость, сочувствие, сострадание, доброта.
– Эффективная помощь на земном и духовном плане.
– Защита от тёмных.
– Устремлённость к выполнению долга и большие достижения, несмотря на все препятствия.
– Великая ценность Записей.
– Преданность и любовь к Иерархии.
– Несение земных обязанностей с достоинством, терпением, огромной выдержкой, красиво.
– Скромность и нетребовательность в личной жизни.
– Огромный резервуар психической энергии.

Многократно обязана: благоприятными обстоятельствами в жизни, лечением болезней, воспитанием характера, расширением сознания, ценными советами и предупреждениями, получением ценных пособий, знанием, защитой, помощью, непрестанной заботой.
Великая отзывчивость. Не было случая, чтобы Борис Николаевич не отозвался на какие-то проблемы, вопросы, дела, болезни и нужды его учеников, несмотря на то, что у него самого положение было чрезвычайно тяжкое – на руках была больная жена, приходилось работать целый день, чтобы зарабатывать на жизнь, и на жизнь очень скромную.
И тем не менее его сердце отзывалось буквально на всё, начиная от глобальных явлений, политики, которой он всегда интересовался – он знал всё, что происходит в мире, – до самых наших мельчайших нужд.
Безотказная помощь всем, и материальная и, главное, духовная. Он обладал удивительной отзывчивостью и помогал всегда, по завету Учителя, – "Помогайте друг другу, слышите..." Своих учеников он приучал к тому же. Редко наши занятия проходили без того, чтобы не помочь кому-то коллективно в духе. Сама я много раз получала его помощь, совершенно явно ощутимую, во время болезней и в трудных обстоятельствах. Там, где не могли помочь врачи и лекарства, там помогала его психическая энергия, "которая является панацеей от всех болезней".
Так, например, Борис Николаевич говорил мне: "Не скрывайте, когда вы болеете". Я старалась об этом умалчивать, чтобы не отягощать его, но он протестовал и велел мне всё равно сообщать об этом. Когда возникала болезнь, и я начинала ему об этом писать, то уже в этот момент я чувствовала облегчение. Мысль моя доходила до него мгновенно, и сразу возникала ответная реакция. Я об этом потом ему рассказывала, и он просил: "Отмечайте всё, ничего не пропускайте! Всё это имеет значение".

 

В числе многих качеств Бориса Николаевича у меня отмечено его сочувствие, без которого не может быть и отзывчивости. Те же самые качества он отметил у Ю.Н.Рериха при встрече с ним в Москве. Он говорил, что Юрия Николаевича интересовало буквально всё – каково состояние здоровья жены Б.Н.Абрамова, как они устроились с квартирой, как складываются дела с пенсией (в Харбине Борис Николаевич выработал свой пенсионный стаж, но было необходимо, чтобы его признали в России, а это было непросто). И во всё это Юрий Николаевич вникал с необыкновенным сочувствием, и это поражало.
Сострадание, доброта, отзывчивость – всё это было у Бориса Николаевича. Эффективная помощь, которую он оказывал, проявлялась на земном и духовном плане. Ведь у нас были и духовные проблемы со всякими своими особенностями. Иногда мы жаловались ему на себя, на то, что что-то ещё не удаётся в себе изжить. Тогда он помогал мысленно, и после этого как-то легче было бороться и что-то в себе изживать. Не всегда, конечно, хотелось ему в этом признаваться, если были какие-то недостатки; но он иногда и сам улавливал и говорил: у вас то-то, то-то. Я никогда не отрицала, если он меня "разоблачал". А иногда и сама говорила: "Знаете, вот пытаюсь, но что-то не получается". И вот в этих случаях он тоже помогал.
Защита от тёмных. Конечно, наш альянс с Борисом Николаевичем тёмным страшно не нравился. Потому что когда мы с ним объединялись, это была очень большая сила, и они всячески пытались вредить и мешать и ему, и мне, и, конечно, нашим встречам. Например, в Харбине мы встречались по понедельникам, но как только наступал понедельник, так что-нибудь происходило. Или дома какие-то неприятности, или в природе, – иногда там бывали очень сильные сезонные ливневые дожди, также случались страшные тайфуны (песчаные бури). Но мы всё равно шли на встречи, решив не поддаваться никаким препятствиям.
Борис Николаевич часто видел в снах, как тёмные пытались на него нападать. Один сон он нам рассказал, и он очень ярко запомнился. Он увидел во сне, что на их гардеробе сидел тигр колоссальных размеров, который собирался прыгнуть на него. Борис Николаевич остановил его взглядом, – но сказал, что понадобился большой заряд энергии, чтобы парализовать тигра и прогнать его.
Когда я приезжала к Борису Николаевичу в Венёв, там тоже возникали всякие неприятности и трудности, как будто для того только, чтобы помешать нашим встречам. Но он уже был готов к этому, так же как и я, и при нашей готовности к препятствиям их было легче отразить.
Но всё-таки они появлялись. Помню такой эпизод. Приехав в Венёв, я остановилась, как обычно, в маленькой провинциальной гостинице. В этот раз мне отвели отдельный номер. Я приготовилась спать, но, выключив свет, вдруг остро ощутила в комнате чьё-то страшное невидимое присутствие. Зажгла свет – нельзя было находиться в темноте, спать было невозможно. Я и молилась, и обращалась, и произносила Имя... Только кое-как, к утру, после того как пропели петухи, эта опасность исчезла. Утром я рассказала обо всём Борису Николаевичу. Он один пошёл в этот номер гостиницы и пробыл там некоторое время. Вскоре он вернулся: "Да, это была большая величина. Теперь вы можете спать спокойно, больше он к вам не явится. Но, – добавил он, – это потребовало огромных затрат энергии". И действительно, потом больше ни подобных явлений, ни малейшего страха не было. Но это был даже не страх, а какой-то непередаваемый ужас. Я сознавала это и крепко держалась, но всё равно он не уходил. И только Борис Николаевич смог его нейтрализовать. Вот один из примеров того, как он защищал нас от тёмных.
Борис Николаевич никогда не посягал на нашу свободную волю. Нам в Харбин без конца писали и Николай Константинович и Елена Ивановна: "Ехать, ехать и ехать на Родину! Вы там нужны". Они писали, что если мы там будем только читать Учение, и то уже сделаем очень большое дело для пространства России. Тем не менее, две из его ближайших учениц уехали в другую страну. Для него это был удар. Как руководитель и ответственный за них, он тяжело переживал их отъезд. Он говорил: "Они уехали, не выполнив Указа Иерархии". Борис Николаевич мог бы силой воли заставить их исполнить данное указание. Но это ему было не нужно, он никогда на нас не воздействовал волевым приказом, как это делают лжеучителя. Там всё держится только на страхе и подавлении воли. Он же мог разъяснять, но не требовать. Я помню, как мы провожали самую его близкую ученицу, – как было тяжело! Борис Николаевич стоял неподвижно на перроне. Она была уже на подножке поезда; поезд тронулся и стал отходить. Он молча смотрел на неё. Мне было невероятно тяжело это видеть, потому что самой было жаль с нею расставаться, так как за многие годы совместных занятий мы сблизились. Кроме того, я понимала, что поезд увозил её "в никуда", ибо никаких духовных перспектив этот переезд ей не сулил. Но больше всего я переживала за него.

 

Как нам и было указано, Борис Николаевич, а вслед за ним и я, уехали в Россию. У него на руках была больная жена, а у меня – мать, которой было далеко за восемьдесят. Это стало возможным в 1959 году.
Устремлённость к выполнению долга. Учение указывает нам на выполнение своего долга, и Борис Николаевич являл собою наглядный пример осуществления этого завета. Я видела, как он был устремлен к выполнению своего назначения, которое, как писала ему Елена Ивановна, заключалось в создании и укреплении прямого провода с Иерархией Света, посредством которого он получал сообщения и указания из Высшего Источника и записывал их. В этом заключалась основная миссия данного его воплощения. Ещё до получения писем от Елены Ивановны он уже получал Записи, но сомневался в источнике их, – он был чрезвычайно скромный человек, никто никогда не слышал от него никакого самоутверждения.
Елена Ивановна трижды подтвердила подлинность Высокого Источника его Записей, – он читал нам эти её письма. Но мы, его постоянные слушатели в течение многих лет, ещё и не зная того, при каждой встрече с жадностью слушали чтение его Записей и черпали из них всё необходимое для нашего продвижения.
Сообщения всегда давались как самое нужное к данному моменту, часто разъясняли общемировую ситуацию или положение каждого из нас. Часто мы получали ценнейшие указания, непосредственно нас касавшиеся. Это было конкретное проявление через его канал непрестанной заботы Иерархии о нас, выраженное в доступной нам форме, в виде советов, указаний, мыслей. И далеко не всегда, получая эти сокровища, мы задумывались над тем, какой ценой они добывались.
Борис Николаевич выполнял свой долг, несмотря ни на какие препятствия, а препятствий, особенно бытовых, было предостаточно. Борис Николаевич в основном получал сообщения утром, на грани сна, перед пробуждением. Сначала это были отдельные слова, потом фразы, потом целый поток мыслей. Он заранее готовил небольшие листочки бумаги, пронумеровывал их, потому что писал, находясь ещё в полусне, на ощупь; писал и бросал на пол. А потом я видела, как в свободное от хозяйственной работы время он сидел с этими листочками, часами подолгу расшифровывал написанное и мельчайшим почерком переписывал в тетрадь.
Я видела эти листки и понимала, какая это была трудоёмкая, кропотливая работа, отнимавшая и время у сна, и много сил. Не просто принимать сообщения Свыше. Для этого приёмник должен быть всегда настроен соответственно, всегда быть в созвучии с Посылающим и посылаемым, всегда быть в полной готовности и равновесии. Равновесие требовалось особое, так как слишком уж велика была разница между высшими вибрациями и окружающей средой.
Накопленные Записи – это подвиг жизни. И мы, знавшие об этом подвиге, всегда относились к ним с благоговением. Помимо всех ценнейших Иерархических Указаний и сообщений, получаемых через Записи, мы, много лет изучавшие книги Живой Этики, постоянно отмечали, что в Записях даются новые аспекты положений Учения, дальнейшее развёртывание его беспредельного смысла и значения. Таким образом, его труды являлись для нас также ценным пособием для постижения и изучения Живой Этики. Значимость этих Записей ещё долго будет осваиваться и пониматься людьми.
Преданность и любовь к Иерархии Света. Как чувствовались они в Борисе Николаевиче! Он был среди жизни "как бы один, как бы оставленный". Особенно он любил своего Гуру – Николая Константиновича Рериха – и твёрдо надеялся на встречу с ним и всей его семьей в России. Но ему, как и мне, пришлось пережить тяжкие утраты. Со своим возлюбленным Гуру он встретился лишь на короткое время, переписка была нерегулярной, а затем и окончательно прервалась, в связи с уходом Гуру, вместе с его самой сокровенной пламенной надеждой на новую встречу в этой жизни.
Осталась связь в духе, совсем не простая и не лёгкая, требующая величайшего духовного напряжения и особого состояния сознания, не замутнённого земными струями повседневной жизни.

 

Сначала ушёл Николай Константинович. И встреча с ним, которую мы так ждали, не осуществилась. Осталась Елена Ивановна, и мы жили надеждой на счастье встречи с ней. Но планы меняются; вдруг приходит неожиданное и страшное известие о её скоропостижном уходе. Это тоже надо было пережить, и я была свидетельницей того, как мужественно и достойно Борис Николаевич перенёс эту столь тяжкую утрату.
В 1957 году из Индии в Россию переехал Ю.Н. Рерих, и в 1959 году, когда мы приехали на Родину, Борис Николаевич незамедлительно направился в Москву для встречи с ним. Они встретились, состоялась беседа, чрезвычайно важная и значительная. А когда он приехал на встречу с Юрием Николаевичем во второй раз, ему открыла дверь одна из сестёр Богдановых и без всякой предварительной подготовки сразу объявила ему, что Юрия Николаевича уже нет в живых. Это тоже был один из тех ударов, которые ему пришлось перенести.
А я пережила их уже пять. В 1972 году, 5 сентября, в возрасте 75 лет Борис Николаевич ушёл из жизни. А через несколько лет ушла Зинаида Григорьевна Фосдик, мой близкий и сердечный друг, с которой мы до того переписывались и при встрече в Москве очень сблизились.
Начав изучать книги Учения, я стала писать стихи, а до встречи с Учением ничто меня на творчество не вдохновляло. Борис Николаевич говорил: "Всё, что вы пишете, приносите. Обязательно будем читать, обсуждать". Он требовал от меня, чтобы я шлифовала своё мастерство.
"На такие темы, – говорил он, нельзя писать небрежно, коряво – тогда их лучше и не затрагивать. Если вы берётесь писать стихи на темы Живой Этики, то форма их должна соответствовать их высокому содержанию". Так он мне это крепко повелел, и я старалась, как могла, этому указанию следовать всю жизнь.

Борису Николаевичу посвящено одно моё стихотворение из сборника "Капли":

Одинокое пламя
под всеми ветрами горит;
Под грозой, под ударами волн
озверевшего мира победно стоит.
Ночь темна, но Лампада пусть
во мраке бесстрашно горит.

Встречи с ним были светлой радостью и духовным обогащением. Каждый уходил от него с руками, полными даров, даваемых по потребности. И всегда было стремление не растерять полученное, но пронести по всей жизни, сделать своим достоянием. И невозможно учесть, сколько всходов дали благие посевы его духовных трудов.

Да будет благословен сеятель добрый,
Дающий мудро сердца свет
Теплом божественным согрет...

"Будущие Архаты, на явленной планете заканчивающие земные счета, Нам, Архатам, сотрудники. Когда Иерархия обогащается, то праздник Космический".

Июль 1997г.

 

Н.Д.Спирина

Беседы с сотрудниками СибРО

Мы оба были направлены в Новосибирск. Нам было Указано: «Ехать. Вы там нужны».
Абрамовы приехали в Новосибирск за неделю до меня. Борис Николаевич встречал меня на вокзале, помогал вместе с Н. Качеуновым. Сначала мы жили на частных квартирах, а Борис Николаевич жил у харбинцев — в квартире семьи Качеуновых, которые тоже сюда приехали по зову сердца.
Записи он получал всё время. Я помню квартиру, в которой они жили. Я постоянно у них бывала, они жили на первом этаже большого жилого дома. Целый год я там бывала, и он делился своими Записями.
Если бы Абрамовы смогли найти в Новосибирске квартиру, они бы не уехали, но с квартирами было трудно. Борис Николаевич подавал заявление как репатриант. По репатриации давали квартиры — мы тоже получили. Но ему сразу не удалось, а потом им предложили уехать в Венёв, и, к сожалению, они уехали. А если бы он получил здесь квартиру, как и я, он был бы тут. Вот было бы счастье!

- Он не говорил, что нужно было уехать?

Это было вынужденно. Они никак не могли найти себе жильё, это была большая проблема. Когда Н.С. Хрущёв открыл границу, сюда хлынула масса народа. Все разделились и поехали — кто в Австралию, кто в Россию. Я очень благодарна Хрущёву, нам даже подъёмные дали, чтобы доехать, на расходы и на билет. Он обязал трудоустраивать приезжих, и меня сразу взяли в музыкальную школу.
Борис Николаевич всё принял, всю чашу! Поразительно, как трудно ему было по-житейски и как он принял всё, до самого конца. И какой это был пример для меня!

- Принять всю чашу — это совершенно забыть о себе?

Да, и, невзирая на свои личные трудности, продолжать делать дело, как Борис Николаевич. Уж такие у него были земные трудности, уж до того ли, казалось, ему было — делать Записи, когда и жена больная, и нужно было и печь топить, и дрова колоть, и воду носить. В Венёве они жили в совершенно неблагоустроенной избе. Я помню тот одноэтажный деревенский домик без всяких удобств, колонка была на улице, воду надо было из колонки качать и приносить. Я видела, как пилил дрова Борис Николаевич, а он уже был в возрасте. Его жена захотела иметь огород, свои овощи; они посадили большой огород на участке около их домика. В то лето (1972 г.) была такая страшная засуха, что горели торфяные болота в Тульской области. И Борису Николаевичу, чтобы этот огород сохранить, приходилось носить из колонки по 40 вёдер воды в день. В результате с ним случился сердечный приступ, и в ту же ночь он ушёл.

- Вы рассказывали, что каждое лето приезжали к Б.Н. Абрамову в Венёв.

Борис Николаевич встречал меня на вокзале, грузил вещи на велосипед, и мы отправлялись в гостиницу — в Венёве была гостиница, очень хорошая для такого маленького городка, удобная, приятная.
Да, это были самые счастливые часы в моей жизни — встречи с ним, других не было. Остальное всё было так, не моё, а это были мои счастливые часы, потому что каждый раз я так много получала. Бывало, что он давал мне переписывать что-нибудь из своих тетрадей или диктовал, или мы беседовали, а я пыталась записать что успею. У меня кое-что сохранилось в тетрадях.
1 апреля 1999 г.
Журнал «Восход» № 8 (232), Август, 2013

Общаясь с Б.Н. Абрамовым, я ощущала примат духа, говорить с ним — было блаженство. Он был существом иного плана; нашего уровня астрала в нём не было. Это было духовное счастье, особенно во время занятий, — он приходил в особое состояние, предназначенное для нас. Примат духа — это превосходство духа над астралом.
1994 г. Журнал «Восход» № 5 (229), Май, 2013

 

Все годы, которые Борис Николаевич прожил на Родине, между ним и его духовной ученицей Наталией Дмитриевной Спириной шла интенсивная переписка. Читая адресованные ей письма, понимаешь, что Борис Николаевич всецело доверял Наталии Дмитриевне. И нет других документов, которые бы с такой полнотой раскрывали всю сложность последнего отрезка жизни Посланника Иерархии Света — утончённого духа, которого не одну жизнь Готовили к работе по восприятию космических энергий, к подвигу принесения в мир Знаний Надземных.
В письмах упоминается целый ряд лиц, известных в рериховском движении, а также знакомых и друзей семьи Абрамовых — со всеми ними Наталия Дмитриевна была знакома. Это художник-космист Борис Алексеевич Смирнов-Русецкий и группа москвичей-теософов; бывшие харбинцы: семья Качеуновых — именно у них в Новосибирске сразу по приезде остановились Абрамовы, Зинаида Николаевна Чунихина — член «содружества», организованного в Харбине после приезда туда Николая Константиновича Рериха, Борис Андреевич Данилов — издатель «Граней Агни Йоги», Аркадий Падерин и его супруга Александра Сергеевна, от которой впоследствии Наталия Дмитриевна получила рисунок Бориса Николаевича «Нарциссы», Альфред Петрович Хейдок, Николай Александрович Зубчинский, он же Уранов, и его жена Лидия Ивановна — оба они в Харбине были учениками Абрамова - и многие другие.
Однако при столь явном многолюдии воин Света стоял один, опираясь только на своё устремление в те сферы, где был его Учитель, где находились его любимый Гуру и боготворимая им Матерь.
Переписывалась с Наталией Дмитриевной и Нина Ивановна Абрамова, которая из-за болезни находилась полностью на попечении Бориса Николаевича. Она писала до тех пор, пока прибавившаяся ко всем недугам болезнь глаз не прервала этой возможности, после чего Борис Николаевич писал под её диктовку. Фрагменты из писем Нины Ивановны, которые мы тоже будем цитировать, позволяют полнее представить картину жизни Абрамовых и понять, что им приходилось преодолевать.

Перед нами параллельно проходят два плана жизни Бориса Николаевича — тяжелейший земной и высокий духовный, над которым были не властны никакие земные испытания. Его письма дают пример несгибаемой стойкости духа среди земной юдоли.

С 1961 г. Абрамовы живут в г. Венёве Тульской области. 21 февраля 1962 г. состоялся их переезд в Киев, неожиданный не только для Наталии Дмитриевны, которая была посвящена во многие детали их жизни, но, похоже, и для них самих.
Борис Николаевич написал об этом коротко: «Пришлось уехать из-за радио и телевизора, которые над больной Ниной Ивановной бубнили целый день, доведя её до бессонницы, потери аппетита и т.д.», — он говорит о звуках, доносившихся от соседей через тонкие перегородки. Абрамовы надеются, что переезд изменит условия их жизни. «Да, кажется, и пришло то, о чём мы с Вами мечтали. Устроимся — напишу» (письмо без даты).
Из письма Нины Ивановны о том же: «Дорогой мой друг, начала Вам писать в Венёве, а заканчиваю в Киеве. Вы, конечно, будете очень удивлены этим обстоятельством, но вот уже полторы недели, как мы здесь живём. Всё произошло молниеносно. Как Вы знаете, я болела всю эту зиму и потеряла совсем аппетит, не хотела ни пить, ни есть и плохо спала. Друзья боялись за мою жизнь и приехали, и срочно меня увезли. К тому же это было желание нашей Любимой» (11 февр. 1962 г.).
Разъяснения относительно последних слов находим в Сообщении от Матери Агни Йоги, записанном Борисом Николаевичем 16 февраля 1962 г.: «Прилагаю внимание и заботу к тому, чтобы ваш переезд состоялся. У Нас планы большие. Вы в них входите неотъемлемой частью. Значимость свою можете понять и определить по почти полному отсутствию носителей знания. (...) Поддержано будет каждое целесообразное начинание яро».

 

Тяжело даются попытки обустроиться. Оставив Нину Ивановну одну в Киеве, Борис Николаевич возвращается в Венёв, чтобы отправить контейнер с необходимыми для жизни вещами, ведь переезд был действительно молниеносным. «Трудно ему пришлось с отправкой и укладкой вещей, — пишет Нина Ивановна. — Он, бедный, переутомился и на обратном пути в дороге заболел. Вернулся домой больным, и ему был предписан покой. Да, всё в наши годы не так-то просто и сказывается на здоровье» (11 марта 1962 г.).
О предписании покоя Борису Николаевичу читаем в Сообщении, которое он получил 4 марта 1962 г.: «Во всём Помогали, до мелочей. Хвалю за исполнение Указаний. Шёл на пределе всех своих физических сил. Но сломиться не Дали. Нужен покой, полный и длительный». В это время Б.Н. Абрамову было около 65 лет.
Сложностей не становилось меньше. Нина Ивановна пишет, что Борис Николаевич прихварывал весь март и что весной надо будет вновь переезжать, полагая, что переезд будет где-то в этих же местах. Очень значительными оказались траты. Пенсию Борис Николаевич мог получать только после прописки по новому месту жительства, а пока они жили на то, что дала им, как написала Нина Ивановна, «ликвидация» некоторых вещей. Наталия Дмитриевна немедленно отправляет денежный перевод в Киев.
В ответ Нина Ивановна пишет: «Дорогой мой друг, не успели ещё отправить Вам открытку, как получили от Вас письмо и перевод. (...) Забота Ваша нас очень тронула, но ведь и Вам самой нужна каждая копейка, а Вам придётся ждать, когда она вернётся» (23 апр. 1962 г.).
Из письма Б.Н. Абрамова от 19 июня 1962 г. мы узнаём финал этой истории — через четыре месяца мытарств они вынуждены были вернуться в Венёв. За два дня до написания этого письма Борис Николаевич записал слова Учителя: «Извлечём опыт полезный из самых тяжёлых и трудных явлений нашего существования на Земле. Если не извлечём — он повторится, но в ещё более трудных условиях. Только усвоение опыта избавляет от его повторения. Сознательное к нему отношение кармически освобождает дух от уже пройденной ступени. Из опыта надо выжать всё, каждую полезную крупицу. Всё надо продумать до конца и понять смысл и цель того испытания, которое было допущено Свыше. Если цель данной ступени — познание человека, то и полученный опыт постижения природы людской должен быть осмыслен аналитически и детально, чтобы в будущем уже не допустить совершённых ошибок».
По прошествии двух лет, в письме от 13 сентября 1964 г., Борис Николаевич скажет о людях, причастных к этой истории: «...меня жестоко подвели своей рекомендацией "благодет[еля]"... (...) К вопросу о моей осторожности, т.е. о доверии к людям, возвращаться больше не будем. Вот раз поверил по-настоящему, и меня обманули во всём, что наобещали. А ведь нам так легко было помочь, т.к. это не стоило им никаких расходов».
Такой ценой добывался опыт. Легкомыслие друзей, с чьей подачи была предпринята эта попытка переезда, осложнило и без того тяжёлое положение семьи Абрамовых.
Подошла зима. «Чтобы Вам не было так грустно своё положение, — пишет Нина Ивановна, — скажу несколько слов о нашей жизни. В этом году выдалась небывало суровая зима, и с Николина дня начались у нас морозы. Иногда градусник доходил до 36. Нашу хату натопить было невозможно, несмотря на огромное количество дров. Нам пришлось срочно покупать ещё 5 кубометров. Вы ведь ещё помните, какое количество дров у нас было закуплено летом и распилено самим Б[орисом] Н[иколаевичем]. Теперь ему пришлось пилить при 30-градусном морозе, чтобы сырые дрова мешать с сухими. Трудная выпала на нашу долю зима. Б[орис] Н[иколаевич] от непосильной работы время от времени хворает, а что сделаешь? Снегу такая масса, как никогда, и с ним ведь тоже немало работы. Вот так и развлекаемся...» (28 янв. 1963 г.)

 

Меньше чем через два года Борис Николаевич сообщает Наталии Дмитриевне: «У нас новый адрес: ул. Карла Маркса, д. 12, кв. 1» (19 марта 1964 г.).
Пока состояние Нины Ивановны позволяет ненадолго оставлять её, Борис Николаевич имеет возможность вырваться в Москву. Он рассказывает Наталии Дмитриевне, что ездил на выставку «по случаю памятной даты» — судя по всему, речь идёт о праздновании 90-летия Н.К. Рериха. И вскользь замечает: «С квартирой мы всё ещё благоустраиваемся. Сложил сам печку, и холод уже не так страшен» (17 окт. 1964 г.).
Через полгода (письмо от 5 апреля 1965 г.): «У нас положение без изменений. Прибавилось ещё гудение от холодильников и ещё чего[-то], чего именно — не знаем. Н[ина] И[вановна] мечется по квартире в поисках угла, где звучание тише. Бегаю в хлопотах о перемене, но подходящего ничего найти не могу. Найду ли, не знаю, но надо найти. Последнее время до Праздника было особенно тяжело...»
Летом 1965 г. Абрамовы поселяются по адресу ул. Советская, 13. Это было последнее место проживания Бориса Николаевича в Венёве. Вскоре он напишет: «...запурхался с бытовыми делами. Да и Н[ина] Ив[ановна] чувствовала себя очень неважно, ввиду возросшего шума машин, школы и т.д. По мне всё бы ничего, а вот её беспокоит каждый шум. (...) Переезд на новую квартиру, видимо, потребовал всю мою семидесятилетнюю энергию» (22 сент. 1965 г.).
Из письма от 30 января 1965 г.: «Написал бы что-нибудь повеселей, но у самого на душе невесело — трудно смотреть, как мучается близкий человек, и чувствовать свою беспомощность. Сколько труда было приложено, чтобы устроить её [Нину Ивановну] здесь или там по-человечески, и все труды завершились сердечным припадком и зависимостью новой от соизволения любителей телевизоров и нежелания их слушать с нормальной громкостью».
Трудность положения Бориса Николаевича была не только в этом. На нём лежали все совершенно чуждые ему по сути работы, которых требовала жизнь в частном доме.
4 октября 1967 г. он пишет: «Нина Ивановна запрягла меня крепко в хозяйские дела, так что рыбалка отходит на задний план. Жаль, лето кончается. Уже было минус 2 утром. Пришлось самому белить тамбур. Выполнил это без всякого энтузиазма, равно как выполняю картофельную, овощную и всю прочую нагрузку». И переходит к главному, цитируя слова Учителя: «Поистине не можете пожаловаться, что школа жизни плоха и не даёт достаточно материала для изучения, освоения и опыта. Неразумный будет огорчаться, сетовать и являть недовольство. Но мудрый порадуется тому, что ускоряются возможности его продвижения именно благодаря этим отягощениям».
В конце 1967 г., поздравляя Наталию Дмитриевну с Новым годом, он пишет: «Вы теперь убедились на собственном опыте, что на пенсионном положении работы ещё больше, чем на службе. На службе Вы хоть отдыхали от хозяйских забот и хлопот, теперь же отдыха нет, надо крутиться целый день. Добавьте к этому [топку] печей, колку дров, носку воды и газ в холодном тамбуре и отсутствие того, что хотелось бы купить, и Вы получите полное представление о моей занятости бытом. Пишу об этом потому, что вполне понимаю Ваше положение» (27 дек. 1967 г.).

 

Между тем ситуация у Наталии Дмитриевны в связи с болезнью матери становится очень тяжёлой, что чувствует Борис Николаевич: «Дорогая Ната! В ожидании, когда Вы соберётесь с настроением, чтобы написать мне, я написал Вам очень ругательное письмо, т.к. чувствовал, что у Вас дома весьма неблагополучно, а также и то, что Ваше внутреннее состояние мешало Вам писать. Но, получив Ваше последнее письмо с исчерпывающими подробностями о тяжкой болезни Вашей матери, решил написать уже другое, менее ругательное. Но должен Вам сказать, что Вам всё же следовало сообщить мне о том трудном положении, в котором Вы очутились. Ухаживать за такой тяжко больной, конечно, весьма и весьма нелегко. (...) Конец есть, и, кто знает, может быть, он гораздо ближе, чем Вы думаете. Это во-первых. Во-вторых, Вы верно ощутили железную хватку судьбы, от которой нельзя освободиться. Мы с Н[иной] Ив[ановной] чувствуем это очень часто. Когда мы переехали на эту квартиру, к соседке пришла женщина, желавшая обменять свой маленький отдельный домик на нашу квартиру, но соседка нам об этом не сказала. Судьба не хотела облегчить долю Н[ины] Ивановны» (20 мая 1969 г.).
Строки из письма Б.Н. Абрамова от 17 августа 1969 г.: «По-прежнему терзаемы звукопроницаемостью, Н[ина] Ив[ановна] непосредственно, а я за неё. Вот и сидим мы с Вами в условиях более чем печальных, ожидая, когда же им конец».
Из писем видна схожесть условий жизни — у Бориса Николаевича с женой и у Наталии Дмитриевны с матерью.
Фрагмент письма, написанного в конце 1969 г.: «Слово "безысходность" не совсем точно выражает Ваше положение. Правильно было бы определить как железную руку судьбы, которая не отпустит, пока не закончены с нею расчёты, — вновь подчёркивает Борис Николаевич. — Это касается как Вас, так и нас. Мы тоже чувствуем резко эту невозможность изменить создавшееся положение. Вы прикованы к больной матери, я не могу оставить больную Н[ину] И[вановну]. Но в этой схожести есть и утешение — оно в том, что, видимо, надо пройти именно через определённые условия, и именно побыть под Дамокловым мечом как чужой грубости и бессердечности, так и пройти через горнило собственных переживаний, и притом не теряя равновесия, что самое трудное, так как, казалось бы, человек, будучи терзаем обстоятельствами, имеет право на то, чтобы переживать, расстраиваться и хворать. Вы всё же пишите чаще, будет легче. Ведь до Вас, кроме нас, нет никому никакого дела. Все бесконечно равнодушны, а мы всё-таки искренне посочувствуем, так как сами переживаем то же самое. Когда сюда в эту нашу квартиру приехали, было одно радио, потом появилось другое, за другой стеной. Потом баян сперва за одной, потом второй — за другой, потом телевизор сперва за одной, потом за другой. Потом ребёнок, сперва за одной, а потом за другой, и ещё что-то, что и не знаем. Словом, судьба озаботилась полностью. Не знаем, когда и за какой стеной находится очередное терзание. Вот то же самое и у Вас. (...) Трудно мириться с болями, причиняемыми жизнью и болезнями. Но и через это приходится проходить» (30 дек. 1969 г.).
Подытоживая эту тему, Борис Николаевич посылает Наталии Дмитриевне Запись, принятую от Матери Агни Йоги 27 декабря 1969 г.: «Никакие достижения не освобождают от уплаты прежних долгов. Это следует твёрдо запомнить и не сетовать на судьбу и не возмущаться, когда приходится погашать старую задолженность. Освобождение наступает тотчас же, как только уплата произведена. С судьбою (Кармой) совершенно бесполезно бороться. Сами испытали на себе, что все попытки избавиться от тех или иных нежелательных внешних условий снова неумолимо приводили к ним же опять, и желанного облегчения не получалось, хотя и было приложено к тому очень много усилий и затрачено много энергии. Великое терпение и стойкость нужны, а также мудрость, чтобы спокойно и в равновесии выдерживать течение судьбы (Кармы)».

 

Эти слова надо записать огненными буквами в своем сердце, чтобы не возникало никогда желание "поныть" над своей "тяжкой судьбинушкой". Если учеников Владыки карма не щадила, то чего нам ждать облегчения пути. Радоваться надо, что силы даются преодолевать удары и трудности. Да, поистине, если очень тяжко, то подумай, что в данный момент кому-то может быть еще хуже.

 

«Безысходность эта кажущаяся, — укрепляет Борис Николаевич Наталию Дмитриевну, — выход кверху всегда остаётся открытым. Важно понять, что вспять пути нет и что рано или поздно кончается всё. Потерпите, соберите силёнки. Хорошо приходить в восхищение, когда всё хорошо, но только в трудностях определяется истинный характер человека. Кампанелла всю жизнь почти просидел в темнице, и его ещё вдобавок пытали. Выдержал всё и написал бессмертную книгу свою "Город Солнца". Претерпел до конца и не сломился. Вот если хорошо представить себе обстоятельства, много худшие Ваших, то и Ваши не покажутся Вам такими уж трудными и безысходными. (...) А насчёт наших мучений шумами неудивительно, что было приложено к тому немало стараний. А старателей жаль, куда они пойдут и к кому, когда жить станет им здесь нечем. А на Сатурне неинтересно, и некого будет терзать. (...)
Невесёлые письма можете продолжать писать, но в уверенности твёрдой и несломимой, что придёт время, и они станут весёлыми. Помните слова: "В мире будете иметь скорбь"...»
Далее Борис Николаевич приводит отрывок из полученного Сообщения, касающийся обсуждаемого вопроса: «Все сильные сознания имеют трудную судьбу. Ибо эти трудности служат ступеньками расширения сознания. И когда этому противопоставляют они силу равновесия, остановить развитие сознания уже ничто не в состоянии. Так выковывается несломимость характера и нужные качества. Выковывать их сознательно, упорно и постоянно склонны только немногие. Но если трудности (личной) жизни встречать в таком понимании, то и отношение к ним должно измениться в корне. Тогда мужество, спокойствие и равновесие могут стать вполне осуществимыми» (16 янв. 1970 г.).
«Вот и лето, — пишет он в июне 1971 г. — Огород требует много внимания и сил, и если бы не Н[ина] Ив[ановна], конечно, я бы не стал им заниматься. Всё-то это меня не интересует. Погода приемлемая. Рыбалка неудачная, но и это мне как-то безразлично. Работы с ним и по хозяйству очень много, и времени почти не остаётся. Да и в 75 лет всё делается медленнее, чем обычно» (26 июня 1971 г.).
Из письма от 28 октября 1971 г.: «Мы живём уже совсем по-стариковски. У нас зима. Сперва была гнилая, сегодня подморозило. Живём и надеемся на то, что наша личная жизнь всё же изменится, несмотря на то, что внешних причин для этого нет никаких. Но без надежды нельзя, вот она и крепнет. В августе хворал, было скучно это делать, но ведь восьмой уже десяток. Дочитал замечательный роман К. Симонова "Живые и мёртвые", "Солдатами не рождаются" и конец "Последнее лето". Думаю, что это произведения классические».
Как видим, спокойно и коротко, как будто просто констатируя факты, Борис Николаевич описывает течение внешних событий своей жизни. Но в любых условиях его работа по получению текстов идёт не прерываясь. Он записывает слова Учителя о грядущих изменениях планетных условий, об объединении миров, которое вскоре станет реальностью, о силе огненной мощи человека и многом-многом другом, — всё это мы имеем возможность сейчас изучать.

 

Спасибо, Чайка, за публикацию этих писем. Какой пример для нас, какая школа!
Продолжать исполнять то, что было поручено для данного воплощения в таких суровых условиях! Не доросли мы еще до таких испытаний! И стыдно становится за наше "нытьё" о наших "трудностях".

 

Такая же реакция была и у меня, когда впервые читала эти письма. Очень трудную жизнь прожили Борис Николаевич и Нина Ивановна, всеми оставлены, совершенно одни, в окружении невежественных сознаний и постоянных нападок тьмы.
А ведь они, к тому же, проходили свой Огненный Опыт раскрытия и трансмутации центров, когда физическое тело значительно слабеет, но вынуждены были выполнять всю тяжелейшую физическую работу по содержанию своего дома. Вспомним, как Елена Ивановна предупреждала, что агни йогу противопоказаны многие физические работы, особенно стирка и колка дров, и что же - Борис Николаевич целыми днями был вынужден именно этим и заниматься, колоть и пилить огромное количество дров, потому что нужно было постоянно топить печь.
А бедная Нина Ивановна! Когда у нее начался процесс раскрытия тонкого (внутреннего) слуха (а в этот период, как писала Елена Ивановна, каждый громкий, резкий звук подобен трепанации черепа, это сильнейший удар по нервной системе, она сама, как и Блаватская, очень страдала от этого), соседи со всех сторон сразу стали громко включать телевизоры, радиоприемники и магнитофоны. Несчастная Нина Ивановна "металась по дому" (как писал Борис Николаевич) в поисках более-менее тихого уголка и не находила его, очень страдала, дело доходило до депрессии и потери сна и аппетита.
Вот в каких сложных условиях жил Архат. Как он при этом смог удерживать прочный канал связи с Владыкой, с Гуру и Тарой, и даже с самой Матерью Мира, нам, конечно, пока трудно себе представить.
И конечно, когда читаешь эту летопись духовного подвига, свои трудности и проблемы сразу начинают казаться такими ничтожными!
Пример Бориса Николаевича и Нины Ивановны дает всем нам мощный заряд сил выдержать все испытания и достойно пройти свой путь. Смогли они - сможем и мы!

 

Запись Бориса Николаевича от 13 октября 1971 г.:
«Трудность Учения в том, что всё должно быть применено на практике. А что нелегко и непросто, то требует больших накоплений. Если же их нет, нужны время, устремление и самоотверженный труд над собою. Но в смысле житейском результаты труда преимуществ земных не приносят. Кто же из обывателей захочет всю жизнь гоняться за синей птицей! Можно представить себе жизнь йога-отшельника. Какое бессмысленное существование с точки зрения бизнесмена. Так всё отношение ученика к жизни изменяется в корне. И если бизнесмен приобрёл миллиарды и был очень успешен в земных делах, то в смысле духовном оказывается обокравшим себя самого, ибо в Мир духа вступает ни с чем. В этом земное и надземное не согласуются. И то, что хорошо в жизни обычной, может оказаться убийственным для жизни духа».
В конце января 1972 г., то есть в год ухода Бориса Николаевича, Наталия Дмитриевна получила письмо, в котором он сообщил: «Дорогая Ната, продолжаем болеть вот уже целый месяц. Я постепенно выкарабкиваюсь из когтей нашего страшного гриппа, а вот Н[ина] Ив[ановна] чувствует себя совсем плохо: лежит пластом и очень мучается горлом».
Борис Николаевич просит Наталию Дмитриевну сказать об их беде общим знакомым, которые, как он пишет, «всё посылают поздравления и желают счастья, что звучит чуть ли не насмешкой над нашим фактическим состоянием. Помните слова: "Когда станете у стены плача...". Вот мы и стоим, в общем, все эти тяжкие годы. Стоите и Вы. Ярое идёт познавание сердец человеческих. Нашлись добрые люди и помогали, даже разжечь печку, когда я лежал с температурой 40 градусов совершенно беспомощный. (...)
Наш грипп необычный, говорят, какой-то особый. Считаю таким же тяжким, как тиф, был смертельный случай. Один 30-летний инженер сгорел за 6 дней, и я в начале болезни подумал, уж не конец ли приходит — так было тяжко и мучительно. В ответ ясная мысль: готовьтесь к жизни. В общем же трудно нам очень: старые, беспомощные и без всяких удобств. Это даже трудно представить. ...Многое вспомнилось. Вспомнилось, как тяжко болели наши Дорогие. Но, как сказано было, "нет худа без добра". Для сознания многое как бы стало яснее и поставлены точки над "и". (...)
У нас, как назло, стоят страшные морозы до 30, не натопишь. А мы всё продолжаем получать письма с пожеланием счастья и т.д., словно ирония над нашей бедою. (...) За дни болезни пересмотрел свою жизнь. Ни за что внешнее ухватиться нельзя. Всё прошло без следа. А ведь было так реально и навязчиво» (22 янв. 1972 г.).
Через месяц Борис Николаевич пишет: «Я потихоньку выбираюсь, хотя ещё есть слабость и болезнь пытается осложниться, но Н[ина] Ив[ановна] мучается ещё с горлом и чувствует большую утечку сил» (20 февр. 1972 г.).
Строки из письма Б.Н. Абрамова от 5 апреля 1972 г.: «...судьба, лишая одного, возмещает сторицей другим, и это другое уже ни за что не променяешь на то, чего лишила судьба. (...) Но всё же было бы веселее, если бы близкие были около. (...) Чую, что Вы дошли до точки с болезнью матери и своими. Но держитесь. Судьба часто больно бьёт тех, кого любит. Парадокс, но это так».
Состояние здоровья матери Наталии Дмитриевны совершенно исключало возможность покидать её, и в последние четыре года жизни Бориса Николаевича Наталия Дмитриевна не могла приезжать в Венёв, как это было раньше.

Земная жизнь Бориса Николаевича Абрамова подошла к концу. 5 сентября 1972 года, в день своего ухода, среди текстов, которые он принял, были такие слова: «Когда слишком уж тяжко, надо просто переждать время, зная, что изменятся токи и можно будет дышать. Самотекучесть момента указывает на то, что неизбежно это изменение пространственных токов, давящих на сознание».
Дыхание, о котором сказала Матерь Агни Йоги, Борис Николаевич в этот день обрёл уже в Надземном.

 

Из письма Бориса Алексеевича Смирнова-Русецкого от 19 сентября 1972 г.: «Дорогая Наталия Дмитриевна, с глубокой скорбью узнали мы о внезапной кончине Бориса Николаевича. Для меня это известие было тем более неожиданно, что всего две недели назад (25.08) я был у Б[ориса] Н[иколаевича] и порадовался его хорошему виду, бодрости. Казалось, все последствия зимнего гриппа изгладились. Как всегда, много толковали о будущем, и Б[орис] Н[иколаевич] говорил мне: "Ну, я ещё долго буду жить". Эта уверенность была у него постоянно; правда, после зимней болезни, когда они оба были на грани смерти, у меня всё время было какое-то скрытое беспокойство об их судьбе. Но думалось, что опасность подстерегает их в холодные, суровые зимние дни, а отнюдь не в эти тёплые ясные дни осени. (...)
Последний путь был краток — Вы знаете, наверно, белую церковь и кладбище около рынка. Это всего около 10 мин. ходьбы от их дома. Под могилу отвели прекрасное место, близко от алтаря церкви и около ограды.
Был бледный осенний день. Тускло светило солнце. (...) Сельской тишиной повеяло от этой только ещё закрывшейся могилы, с одной стороны овеянной тенью от клёна, с другой — окружённой кустами сирени и акаций. (...) Этот маленький, захудалый городок, который я полюбил благодаря Б[орису] Н[иколаевичу], отдал ему последнюю дань и предоставил, может быть, лучшее, что имел: тишину сельского кладбища».

Фрагмент из письма Лидии Васильевны, жены Б.А. Смирнова-Русецкого, от 15 сентября 1972 г.:
«Дорогая Наталия Дмитриевна! Часто мысленно к Вам обращаемся, особенно теперь, когда так неожиданно ушёл Б[орис] Н[иколаевич]. Эта весть поразила нас своей невероятной неожиданностью. (...) Зимой Б[орис] Н[иколаевич] сильно болел азиатским гриппом с высокой температурой. Лето было ужасное: засуха и какая-то небывалая жара. Доходило до +36 градусов. Б[орису] Н[иколаевичу] приходилось поливать огород, носить воду из колонки. Затем он наготовил много чудесных берёзовых дров, но сам один пилил и колол — надорвал сердце. Прежде он нанимал. Пожилая соседка приходила и раньше топить печь, теперь тоже обещала. Б[орис] Н[иколаевич] давал уроки английского языка. Это тоже было подспорьем. Всё это очень, очень грустно».

За два дня до ухода, 3 сентября 1972 г., Б.Н. Абрамов записал:
«Поле боя оставить нельзя. Значит, волны тяжких пространственных токов и удары стихий надо силы найти встретить мужественно и спокойно. Разновесию противопоставляется равновесие, тьме — Свет, безнадёжности момента — несломимая вера в конечную победу Света над злом».

 

Из писем последних лет жизни Бориса Николаевича.
«Когда судьба что-либо захочет, всё делается само собой и без всяких нарочных усилий, а иногда и против воли. Как-то в далёком прошлом я очень противился переменам в моей жизни, но судьба сделала по-своему, а я был очень и очень доволен, хотя и ранее очень противился» (21 ноября 1968 г.).
«Хотелось бы рассказать о том, как живём, и своих мыслях. С бегом времени многое становится более понятным. (...) Нина Ивановна что-то прихворнула. Видимо, устала. Ведь на неё действует плохо не только радио, но даже когда говорят громко. Мученица она у меня… Удивительное свойство человеческого голоса влиять на нервную систему и свою, и чужую» (12 сентября 1969 г.).
«Ужасно люблю садиться в поезд и чувствовать, как полностью отрываешься от окружающих условий и свободен от их воздействия на психику, — пишет он. — Моя бы воля, путешествовал бы всю жизнь. А вот приходится сидеть, не сходя с места из-за болезни Нины Ивановны» (21 ноября 1968 г.).
По поводу выхода Натальи Дмитриевны на пенсию: «Служба кончилась, началось Служение. Последняя часть жизни должна быть посвящена выполнению своего назначения. Иначе цель воплощения не будет достигнута.
До пенсии Вы работали на себя, сейчас Вам даётся возможность поработать уже на общественной ниве, на общую пользу. Это очень хорошо, т.к. осознание этого даст силы и право на помощь. Именно важно сознание, что не для себя» (27 декабря 1967 г.).
«Патриотизм, любовь к Родине и радость её успехам и процветанию являются как бы жизнедателями и очень хорошо тонически действуют на здоровье. И впрямь, человек как бы забывает о себе, и ему становится легче. Советовал Вам поразмыслить об этом. (...) Чую, что невесело Вам. Но весело или не весело, а жить надо, лучше уж жить, не поддаваясь настроениям момента и состояниям подавленности, вызываемым физическими недомоганиями. Бороться с болезнями надо тоже умеючи. Им поддаваться нельзя, иначе одолеют и сядут на шею» (30 октября 1965 г.).
«Очень хотелось Вас порадовать чем-нибудь, но странно, при всём моём желании, так ничего и не получилось. Видимо, одного желания недостаточно. Колол дрова, ушиб кость на ноге, получилась шишка, вот уже почти месяц. Лечению поддаётся с трудом. Мало того, что ударил один раз и шишка почти прошла, угодил второй раз по этому же самому месту, словно кто-то подтолкнул, уже не полено, но лопату, упавшую на ушибленную кость» (1 февраля 1971 г.).
Через месяц: «Не везёт Вам, Ната. Вот начал писать Вам и вдруг заболел. Почему? Колол лёд и чистил снег, колол тяжёлым ломом. Первый день ничего, а на второй ломота во всём теле, озноб, температура 38,5° и целый вечер не мог согреться. Видимо, нарушил равновесие в организме. На другой день был уже в норме. Видимо, физическое напряжение сверх допустимого на восьмом десятке опасно для здоровья. Наблюдал это и раньше, но как-то не доходило до сознания. Пишу в памятный День. Вспомнили и далёких, и близких, живых и ушедших, подумали о будущем и встрече неизбежной, как завтрашний день» (24 марта 1971 г.).
«Это уже скучно, т.е. хворать. (...) Разных огорчений столько, что кажется, что из них состоит жизнь. Что это? Атрибуты старости? (...) Вот и лето на исходе, а потом четыре стены и замёрзшие окна. В общем всё хорошо: "И горе и радость — всё к цели единой, хвала жизнедавцу Зевесу". Так ещё Жуковский писал ("Теон и Эсхин")» (17 августа 1971 г.).
«Порадовали меня Ваши слова о том, что сознание словно молодеет, несмотря на седьмой десяток. Это очень характерно для определения правильного подхода к жизни. Меня тоже поражает разница между беспомощностью стареющего тела и растущими силами сознания» (27 мая 1971 г.).

За два месяца до ухода Борис Николаевич пишет: «Основа преуспеяния — труд. Помню, Дорогая, среди самых возвышенных наших чувств и эмоций, спросила: "А что сделали и делаете Вы?" Рутина ежедневности и её дела на этот вопрос не отвечают. Тяжело? А кому же легко? И всё же и слова, и самые лучшие мысли нуждаются в утверждении делами. И об этом тоже следует подумать. Переживания и огорчения и болезни, даже самые обременительные, — не дела. Помните, что сказал о Вас Владыка. Есть чему радоваться и быть уверенным, что всё обернётся лучше лучшего в Вашей личной жизни» (4 июля 1972 г.).

Последнее письмо Б.Н. Абрамова к Н.Д. Спириной из имеющихся в её архиве написано 26 июля 1972 г.: «Дорогая Ната, вот Вы говорите, что одиноки и что Вам временами трудно невыносимо. Но одиночество учит стоять и ходить на собственных ногах. Как же иначе этому научиться! А трудности силу дают их преодолевать и расти на них непрестанно. Именно сейчас, именно для Вас в Ваших трудных условиях личной жизни и болезни матери даётся Вам чудесный шанс возможности укрепляться и расширять сознание и быстро шагать к цели заветной. Не было никогда таких благоприятных возможностей для внутреннего роста. "Ты, верно, знаешь, что тяжкий млат, дробя стекло, куёт булат". Конечно, можно оказаться и стеклом и брызгами разлететься, но разве стоило столько стремиться, над собою работать и мечтать в сокровенности сердца о почти невозможном, о почти недостижимом, чтобы расписаться в бессилии, безысходности и безнадёжности, когда жизнь даёт почти сказочные возможности роста. (...) Как ещё доходчивее сказать Вам, что счастье, о котором мечтает и к которому рвётся Ваше сердце, в Ваших руках, в Вашем сознании, освобождённом от пут самости».

5 сентября 1972 года Наталия Дмитриевна осталась одна, без земного Учителя.