Интернет-община "Содружество"

Всему поможет Община, но Общине поможет расширение сознания

Кое-что об основах литературы будущего

Тема в разделе "Литература будущего", создана пользователем Elentirmo, 26 фев 2012.

  1. ОКА

    ОКА Хранитель ИО "Содружество"

    Сообщения:
    3.682
    Адрес:
    Рязанщина
    Если взять методу "верхнего
    пути" ( Мальчик, вниз не смотри, обрати глаза свои кверху....), то Чудинов окажется помощником. Учителя приветствуют подобный тип людей, как полезное брожжение. Не будем скатываться до брюзжания. Есть открытия? Конечно. есть перегибы? Конечно...Мух от котлет отделить легко...
     
  2. Elentirmo

    Elentirmo Хранитель ИО "Содружество"

    Сообщения:
    5.579
    Адрес:
    Иваново
    У Чудинова НИКАКИХ открытий нет. Зато ЕСТЬ бред, причем в клинической форме.
     
  3. Migrant

    Migrant Хранитель ИО "Содружество"

    Сообщения:
    5.358
    Адрес:
    переменчиво
    Да вы радикал, батенька?
    Мне как-то безразлично что и как кто-то там сказал.
    Караван идёт! А по барханам стекает не только песок и время, но и убеждения.
    И какая мне разница что там мешает ветер, какие крупинки истины и с каким прахом?
    Потому что Истина - только впереди, а следы на песке - стёртая иллюзия.
     
  4. ОКА

    ОКА Хранитель ИО "Содружество"

    Сообщения:
    3.682
    Адрес:
    Рязанщина
    Литература настоящего вполне предсказуемо работала в координатах физического мироведения, душевный мир был не более, чем аллегория и фэнтези....Литература будущего прежде всего не ищет успеха в массовом признательном потоке. Ибо мало и самих читателей, не то что критиков....однако, с чего-начинается волга, Коренная Раса, Манвантара!
    Приглашаю всех наших застенчивых к плотному общению. напоминаю, что мы выработали ране императив и даже манифест ЛБ. С новым годом, дорогие литераторы РД!
     
  5. ОКА

    ОКА Хранитель ИО "Содружество"

    Сообщения:
    3.682
    Адрес:
    Рязанщина
    НЕОЖИДАННО: " Слова - корабли мысли. На кораблях плавают. Так и на кораблях мысли можно уплыть в направлении, им соответствующем.
    Слова, с глубоким сосредоточением повторяемые, могут и мысль направить по желаемому руслу.
    Так разделим слова на два вида: слова Света и слова тьмы, слова, ввысь и в бездну ведущие, слова жизни и слова смерти, слова созидающие, и слова разрушения.
    Пену и накипь слов, посреди лежащих, отнесём к теплым и тепленьким. Их участь и участь носителей и породителей их знаем. Ибо горе тому, кто был ни холоден и ни горяч. И каждое слово можно рассматривать, прилагая к нему данные мерки.
    Так оценим слова, нами произносимые. Нужно или молчать, или, произнося творящее слово, знать ответственность за каждое, на Архата возлагаемую. Он говорит, но знает, что на острие каждого слова висит жизнь или смерть. В царство произносимых слов он входит сознательно и, вкладывая в каждое огонь мысли, знает, что совершает непоправимое, то есть то, что уже изменить нельзя, и потому никогда не прободает пространство словами, пути восходящему не соответствующими.
    Слово как форма выражения мысли от мысли неотделимо. Слово есть оболочка мысли, как бы физическая форма её, независимо от того, выражена она в виде звука или начертания.
    Слово можно назвать также стрелой мысли.
    В форме слов оратор мечет стрелы мыслей, или молнии мыслей, если это деятель Общего Блага.
    Так форма, в которую облекается мысль, имеет значение. Так слова - оболочки мыслей, есть носители либо тёмного, либо светлого Агни.
    Осуждено пустословие, и болеющий болезнью пустословия остаётся на груде щебня. Но соблюдающий слово летит за ним, как на крыльях. Потому будем блюсти чистоту одеяния огненной мощи, носителем которой может стать каждое слово.
    Мощь огня, облеченного в слова соответствующие - неимоверна.
    По Словам, Спасителем сказанным, можем судить, что было вложено Им в каждое слово, Им произреченное. Слово Владыки есть могучий огонь пространства, собранный и кристаллизованный в физической оболочке слова. Ему в словах произносимых уподобимся.
    Культура слова есть нечто настолько великое, до понимания чего ещё не дошло человечество.
    По трудам великих философов, писателей и поэтов можем судить о мощи слова выкристаллизованной мысли.
    Только при помощи слов можно увековечить и рекордировать в физической форме пространственную мысль. Иначе она ускользает от реализации её сознанием.
    Слово начертанное можно назвать вехами пути, дающими и указывающими направление. Потому надо пересмотреть книгохранилища. Много найдётся на книжных полках влекущего вниз, в бездну. Яд скрыт под формою, для поверхностного наблюдателя незаметною.
    Царство человеческого слова требует большего внимания.
    Молчаливость и сдержанность приветствуются как первая ступень дозора воли.
    О дисциплине мысли говорилось, но она тесно связана с дисциплиной слова.
    В Новом Мире пустословы будут считаться преступниками против Общего Блага и преследоваться законом, охраняющим чистоту пространства.
    Но до понимания общепространственного вреда пустословия надо ещё дорасти. Снимки излучений не допустят пустословов к общественным местам.
    Но сознание человечества надо поднять до понимания пространственного значения произносимых слов.
    Помыслим о значении слов, мысль облекающих в зримые и ощущаемые формы. Конвейер микрокосма, облекающий огонь пространства в формы, должен быть понят и осознан под знаком ответственности за мысли.
    (ГАЙ 1953, 52).
     
  6. ОКА

    ОКА Хранитель ИО "Содружество"

    Сообщения:
    3.682
    Адрес:
    Рязанщина
    Мария Елифeрова Литература едва ли не с самого начала своего существования находится в двусмысленном положении. С одной стороны, она отстаивает свою автономность как вымысла, с другой — постоянно вынуждена доказывать свою правдивость. Литература находится в двойственном положении как минимум со времен классической античности, когда возник спор, чем являются мифологические сюжеты Гомера — лживыми баснями или тропами, описывающими некую реальность. Позволительно предположить, что оно сопутствует всякой профессионализации литературы, когда искусство рассказывания истории отделяется от мифа и обряда. В самом деле, уже на уровне простейшей сказки «Посадил дед репку…» осознанность вымысла очевидна, так как любому крестьянину было известно, что репок такого размера, как в этой истории, не бывает. А ведь сказка еще далеко не профессиональная литература — это только первый подступ к ней. Может показаться, что эта двусмысленность не распространяется на эпос, который уже безусловно профессионален по своей природе: считается, что в достоверность событий, описываемых в эпосе, носители традиции верили безоговорочно. Однако что понимать под «достоверностью»? При ближайшем рассмотрении обнаруживается, что во всех живых традициях эпоса существует строгое табу на воспевание деяний живых лидеров и даже недавно умерших исторических лиц — как правило, между реальной жизнью персонажа и временем, когда слагается эпос, проходит несколько столетий. Советские «новины» о Ленине и Сталине, конечно, являются извращением традиции, хотя кабинетное эпосоведение XIX в. действительно считало, что эпос родился из похвальных песен племени в честь вождя (не заморачиваясь этнографическими данными). Скандинавская традиция скальдов для похвалы действующему конунгу использовала особые стихотворные формы, подчеркнуто непохожие на эпос, причем этика скальдов прямо запрещала приписывать человеку подвиги, которых он не совершал — любая ложь в адрес личности считалась оскорблением. Сочинение придворным поэтом истории о том, как его сюзерен бился с драконом, было немыслимо. Лишь в этом контексте может быть понято полемическое заявление неизвестного автора «Слова о полку Игореве», что он собирается начать свой рассказ «по былинам сего времени, а не по замышлению Бояню»: решение воспеть поход действующего князя чуть ли не эпатаж, и автор оправдывается тем, что будет излагать подлинные события, а не следовать приемам эпоса о «первых времен усобицах», т. е. далеком прошлом. Его, впрочем, извиняет нетипичность самого повода — описывается поражение, а не победа. Эпос, следовательно, «достоверен» лишь в том смысле, что далекое прошлое не поддается проверке и в нем могло происходить что угодно. Консенсус всех обществ состоит в том, что лгать плохо — и вместе с тем во всех обществах, достигших определенной стадии развития, появляется искусство литературного вымысла. На первый взгляд, литература защищена от обвинения во лжи тем, что автор не намеревается никого вводить в заблуждение: так, сообщение о Робинзоне Крузо отнюдь не призвано побудить кого-то отправиться герою на помощь. Однако в одном отношении литература все же вводит нас в заблуждение — она способна вызывать у нас эмоции. Вымышленные герои и ситуации не просто вызывают реакции нежности, грусти, страха и отвращения — это их основная задача, к осуществлению которой литература так или иначе стремится. То, что вымышленные события способны вызывать те же чувства, что и настоящие, было замечено еще Аристотелем. Литература обманом вымогает у нас чувства, которые эволюция выработала совсем не для этого — и данный простой факт служит источником одновременно наслаждения и раздражения. Эмоции не по делу ресурсозатратны, к тому же быть простачком, позволяющим себя обмануть, непрестижно. Вот почему нам требуются все эти рассуждения о «высшей правде», «художественной правде» и о конечной пользе литературы для улучшения нравов и культурного развития личности. Литературная критика разработала целый ряд оправданий для художественного вымысла. 1. Литература излагает моральные истины в зашифрованном виде: ворона и лисица разговаривают потому, что это не настоящие ворона и лисица, а персонификации пороков (аллегория средневековья и классицизма). 2. Литература изображает реальность такой, какой она должна быть в ее идеальном воплощении (ренессансный неоплатонизм, неаллегорические жанры классицизма, соцреализм). 3. Литература изображает то, что могло бы произойти в реальности с точки зрения науки (научная фантастика); литература позволяет проникнуть в высшую реальность духа (романтизм). 4. Литература дает достоверные сведения о реальности, но в обобщенном виде: неважно, что конкретного Обломова не существовало, — важно, что существуют похожие люди (классический реализм). 5. Вымысел — вынужденный недостаток в литературе, литература ставит целью именно изображение реальности, максимально точное (натурализм). Разумеется, каждое из этих положений легко разгромить — чем упорно и занимались литераторы и критики на протяжении всего прошлого века. Постсоветский постмодернизм («пост-» в квадрате) с религиозной истовостью взялся воплощать проект по изгнанию из литературы «человеческого, слишком человеческого» — проект запоздало открытого российскими интеллектуалами Ортеги-и-Гассета. Как манифест этого проекта прочитывается, в частности, рассказ Сорокина «Настя». Проблема в том, что применительно к литературе сам проект заведомо обречен на провал, так как словесность, продукт специфически человеческой способности к языку, не имеет смысла вне «слишком человеческого». Вряд ли случайно то, что после экспериментов наподобие «Насти» Сорокин пришел к традиционному жанру социальной сатиры, в котором отвратительные образы служат цели вызывать отвратительные ощущения. По существу все формальные попытки выстроить отношения между литературой и реальностью не имеют отношения к проблеме достоверности в литературе. Достоверно то и только то произведение, которое эффективно обманывает читателя, заставляя его испытывать подлинные эмоции. Более того, комическое и страшное чаще всего именно «неправдоподобно» с референциальной точки зрения: весьма сомнительно, например, что можно попасть шишкой Карабасу-Барабасу прямо в рот, не говоря уже о правдоподобии многочисленных монстров готической литературы. Дети отлично понимают, что вымысел существует «понарошку», что не мешает реальному переживанию. Вспомним Чуковского: «Это Бяка-Закаляка Кусачая, Я сама из головы ее выдумала». «Что ж ты бросила тетрадь, Перестала рисовать?» «Я ее боюсь!» В обратном переводе на взрослый язык — «Над вымыслом слезами обольюсь». Выдуманность «из головы» полностью осознается, но страх и слезы реальны. Это-то и создает эффект guilty pleasure: в большинстве культур с развитой литературной традицией развита также и традиция контроля над эмоциями. Для проявления эмоций нужен уважительный повод. Но даже в самом эмоционально открытом обществе выдумка уважительным поводом не является. Потому литература вынуждена притворяться, что она не совсем выдумка. Даже романтизм в этом смысле непоследователен, так как, отстаивая свободу воображения, он вместе с тем уверяет, что воображение открывает путь в высшие сферы реальности. Был, впрочем, в истории литературы недолгий период, когда читательские эмоции рассматривались как нечто самоценное. Сейчас над этим периодом принято посмеиваться, так как его художественные достижения и вправду не слишком значительны: произведений, переживших свою эпоху и вошедших в фонд мировой классики, считанные единицы. Речь идет, разумеется, о сентиментализме. Его опыт не стоит недооценивать: это была единственная в своем роде попытка исследовать на практике, как именно вымысел порождает реальные читательские переживания. Куртуазная литература Средневековья, при кажущемся сходстве страстей, не знала подобной рефлексии: «Витязь в тигровой шкуре» не предлагает читателю плакать вместе с Тариэлем и Автандилом, герои существуют в собственном замкнутом мире, которого не нарушает даже лирический авторский зачин. Открытие сентиментализма — в апелляции к непосредственному опыту читательского переживания. Сентиментализм во весь голос признает его законность и естественность. На короткое время литература перестает быть guilty pleasure — разумеется, при условии, что она внушает «правильные» чувства, поскольку не все эмоции сентиментализм признавал равноценными. Отвращение, в частности, было табуировано. Вероятно, ограниченность репертуара «правильных» эмоций и привела к малой продуктивности сентиментализма. Кажется, однако, что в современном обществе возникает запрос на новый сентиментализм. Неожиданный успех таких романов, как «Маленькая жизнь» Ханьи Янагихары, где подчеркнутая нереалистичность рассказанной истории совмещается с целенаправленным, почти принудительным воздействием на эмоции дает пищу для размышлений. Новый сентиментализм лишен ограничений старого — он допускает отвратительное как источник переживаний. Является ли это случайной аберрацией литературной моды или важным этапом в развитии современной литературы, покажет время. Но похоже, это симптом того, что испытывать комплекс вины за «человеческое, слишком человеческое» читателю основательно надоело.
    Подробнее на livelib.ru:
    https://www.livelib.ru/articles/post/33 ... =182815447