Джалалиддин Руми - столп суфизма

Прочитала биографию Джалалиддина Руми - суфийского мистика в книге

Кукушкин С.А., Ганус Г.А. (Терлецкий С.А., Терлецкая Г.А.)

Притчи. Ведический поток


В этой биографии меня поразили титанические усилия Руми по достижению цели Пути суфия и то, что он мог начать всё с нуля, если понимал необходимость перемен.

"Отец Джалалиддина Руми Бахааддин Велед имел высший титул ученого и богослова, титул Султана улемов, и непререкаемый авторитет и любовь во всем мусульманском мире.

Джалалиддин был молодым человеком, когда они переехали в Конью, столицу великой Сельджукской империи.

Сам Султан Аляеддин Кей Кубад I вышел за крепостные стены встречать великого старца в окружении пышной свиты вельмож, шутов и личной охраны.
Он двигался навстречу небольшой группе скромно одетых суфиев. Бахааддин Велед шел навстречу владыке, которому покорялись цари и тираны всех стран от Йемена до Грузии и Византии. Когда осталось три шага, он с поклоном остановился. Султан Аляеддин был вынужден сделать еще два шага и склониться перед святым человеком, чтобы поцеловать ему руку. Но старец вместо руки протянул для поцелуя набалдашник своего посоха.
"Что за спесь?!" — мелькнула мысль в голове Султана Аляеддина. Но делать было нечего, пришлось поцеловать набалдашник.

Когда великий мира сего выпрямился и взглянул в глаза старца, то услышал его властный голос:
— Напрасно, повелитель, в мыслях своих полагаешь ты меня спесивым! Смирение — дело нищенствующих улемов, ноне к лицу оно султанам веры, кои держат в руках своих суть вещей!

Эти слова потрясли Аляеддина Кей Кубада наповал: гость угадал его мысли! И он, почтительно склонившись, предложил ему поселиться во дворце.
Но Султан улемов предпочел дворцу медресе Алтунпа и раздал нищим дары, которые были ему пожалованы монаршей милостью по случаю благополучного прибытия в столицу.

— Возведи крепость из добрых дел и не будет на свете ничего прочнее ее, — сказал Султан улемов Аляеддину Кей Кубаду, когда тот, гордясь только что построенной крепостью, показывал ее, ожидая похвал.
Между тем, жизнь Султана улемов подходила к концу. Он чувствовал: Конья, которая пришлась ему по душе, - его последняя радость, последняя стоянка в этом бренном мире.

Султан улемов дал блестящее образование своему сыну. Он посвятил его в искусство составления фетв* и чтения проповедей. В двадцать четыре года Джалалиддин обладал всем, что необходимо проповеднику".

Фетвы — поэтические религиозные стихи.

 

"Но после смерти отца он отправился в святые города Дамасск и Халеб для того, чтобы проверить себя и свои познания в беседах с мудрецами века.

В прославленном халебском медресе Халавийе толковал он с великим арабским ученым Камаладдином Ибн аль-Адимом о девяти небесах и сочетаниях четырех элементов — огня, воздуха, земли и воды, из коих слагается мир видимый.
Вели они речь и о сущности времени, состоящего из отдельных мгновений, текущих друг за другом, подобно воде в реке, состоящей из сменяющих друг друга капель.

В знаменитом на весь просвещенный мир дамасском медресе Макдисийе Джалалиддин вел речь с мужами веры о единстве, как абсолюте, исключающем представление о множественности; о единстве, в котором заключена идея множественности, подобно тому, как в семени дерева заложено единое дерево, но со всем множеством его частей — корней, ствола, ветвей, плодов.

Обсудив сложнейшие вопросы гносеологии и онтологии, логики и богословия с выдающимися улемами, Джалалиддин убедился: нет ничего, что было бы темным для его разума.

Улемы и шейхи, дивясь ясности и глубине ума молодого богослова, вопреки традиции, через несколько месяцев выдали ему иджазе (свидетельство), подтверждая, что ничему больше его научить не могут.
Осенью 1231 года он возвращался в Конью вместе с двумя отцовскими мюридами (учениками). Джалалиддин ехал молча. Разум его был светел и мощен, память хранила множество знаний, но на сердце было смутно.

Под вечер они остановились переночевать в вырубленных в скале пещерах.
Здесь жили суфии-аскеты. Джалалиддин смиренно попросил их разделить с ним его трапезу. Аскеты с презрением глядели на богословов-законников, считая их лицемерами. Но просьбу уважили. Закончив трапезу, как и положено божьим людям, они не выразили никакой благодарности: истинным подателем благ был только Бог, его и следовало благодарить.
Утром, перед тем, как уехать, Джалалиддин вдруг решил задать вопрос. Он встретился взглядом с самым старым из отшельников:
- Могу я спросить тебя, о познавший! Скажи, отчего скорбит сердце?
- От многих душ исходит голос скорби, а от некоторых — звук бубна. Сколько я ни гляжу в свое сердце -в нем раздается голос скорби, а звука бубна все нет!
- А разве происходит что-либо от усилий раба божьего?
— Нет! Не происходит. Но без усилий тоже не происходит! Если ты проведешь у чьих-либо дверей год, то к конце концов тебе скажут: "Войди затем, для чего пришел!". Я буду тебе в том порукой, — ответил отшельник.
Джалалиддин припал к его черной как корень руке. Этот нищий старик был щедр и дал в поручительство все, что имел — самого себя!
Безрадостны были слова отшельника. Но Джалалиддин услышал в них отзвук своих стремлений: голос бубна должен снова зазвучать в его сердце, как звучал некогда в детстве".

 

"Джалалиддин вернулся в Конью и узнал, что в его отсутствие тихо, как и жила, не жалуясь, но все ожидая его, угасла Гаухер, его светящаяся жемчужина, увековечившая его облик в детях.
От сознания своей непоправимой вины голос скорби зазвучал в его сердце с новой силой.
Не в силах оставаться больше в городе, он ушел в горы. Ушел, чтобы упиться там своей скорбью до смерти или воскреснуть духом.

Здесь, у горного ключа, на яйле Карадага, и застал его дервиш, принесший свернутое в трубку письмо. Чем-то родным повеяло от него. Неужели это он, неистовый наставник Сеид Бурханаддин? Десять с лишним лет не видел он этого почерка...

Сеид Бурханаддин писал: "Услышав в Термезе о смерти учителя своего Султана улемов, я оплакал его, сотворив молитву за упокой его души, и через сорок дней, постясь и бодрствуя по ночам, свершил поминальный обряд".
Сеид писал, что сын Султана улемов, его ученик и воспитанник, остался теперь один. И он, Сеид, должен заменить ему отца. Но пока он добрался до Коньи через пустыни, реки и горы, прошел год. И вот теперь Сеид ждет своего воспитанника, сына своего шейха в столице, уединившись в мечети Синджари.
Джалалиддин приложил письмо к глазам, потом ко лбу. Как он нуждался сейчас в поддержке близкого человека! Недаром прозвали его воспитателя Сиррдан - Тайновидец.

Они встретились, долго стояли, припав друг к другу. Сквозь халат почувствовал Джалалиддин, как худ его наставник. Но запавшие, прикрытые седыми бровями глаза горели еще яростней, чем прежде.
Сеид устроил своему ученику настоящий экзамен, самый строгий, какой доводилось держать Джалалиддину.
Вопросы касались в большей мере астрологии и медицины. В ней мало кто смыслил больше Сеида, ибо учился он врачеванию у одного из учеников самого Ибн Сины.

С каждым ответом светлело суровое лицо Мастера, Наконец, он вскочил и склонился перед молодым улемом.
— В науке веры и знания явного, — молвил Сеид, — ты превзошел отца своего.
Но отец твой владел и наукой постижения сокровенного. Я удостоился этой науки от твоего отца, моего шейха, и теперь желаю повести тебя по пути, дабы и в знании сокровенного стал ты наследником, равным родителю своему.
Джалалиддин с радостной решимостью преклонил колени".

 

"Прежде, чем продолжить рассказ, необходимо пояснить, что подразумевали суфии под знанием сокровенного, и по какому пути повел неистовый Сеид, по прозвищу Тайновидец, своего ученика.

Суфийская традиция разделяла путь самосовершенствования на три основных этапа.

Первый этап - шариат, т.е. буквальное выполнение откровенного закона, запечатленного в Коране.
Этот этап являлся подготовительным.

Второй и третий этапы назывались тарикат и хакикат.

Они соответствовали трем ступеням познания.

Первая ступень — это уверенное знание, которое объяснял ось таким сравнением: "Я твердо знаю, что яд отравляет, огонь — жжет".

Вторая ступень — полная уверенность: "Я сам своими глазами видел, что яд отравляет, огонь сжигает". Это опытное знание.

И, наконец, последняя ступень — истинная уверенность: "Я сам принял яд, испытал его отравляющее действие; я сам горел в огне и таким образом убедился в его способности жечь".
Все три ступени лаконично передавались триадой глаголов: "знать, видеть, быть".


Совершенный человек, по мнению суфиев, овладев знаниями, должен был привести в соответствие с ними свой нравственный и житейский опыт.

Мало того, они считали, что знание, отделенное от личной нравственности познавшего, не только бесполезно, но и губительно. Оно ведет к тому самому лицемерию, в котором погрязло казенное богословие.

Не отрицая значения логического познания, суфии утверждали, что оно ограничено, ибо ему доступны лишь признаки, свойства, качества, или, как они говорили, атрибуты, а не субстанция, не суть.
Суфии считали, что за восприятием ума есть другая форма восприятия, называемая откровением.

В результате строжайшего самоограничения и целеустремленности, путем самонаблюдения, они вырабатывали в себе такие качества, как несокрушимая воля, бесстрашие, позволявшие с улыбкой встречать смерть, уметь читать мысли, вызывать гипнотическое состояние у себя и у других.

По этому пути повел молодого Джалалиддина его наставник.

Первой стоянкой в начале пути считалось покаяние.

Далее следовала осмотрительность, выражающаяся в строжайшем различении между дозволенным и запретным. Эта осмотрительность касалась прежде всего пищи.

Из осмотрительности вытекал переход к третьей стоянке — воздержанности. Воздержанности от всего, что удаляет помыслы от Истины.

Далее следовала стоянка нищеты, как отказа от обладания.

Поскольку нищета и воздержание связаны с неприятными переживаниями, за ними следует стоянка терпения.
Со стоянки терпения путник движется к стоянке упования. Здесь представление о жизни связывается с единым днем, единым мигом и отбрасывается всякая забота о завтрашнем дне.

Последние две стоянки подводят путника к концу пути, называемого приятием или покорностью, то есть спокойствием сердца в отношении предопределения.

Личная судьба и вся окружающая действительность перестают иметь какое-либо значение.
Здесь, по мнению теоретиков суфизма, заканчивается путь и начинается последняя стадия совершенствования, т.е. реальное, подлинное бытие.

Достигнув ее, суфий именуется ариф — познавший. Он постигает интуитивно самую суть Истины".

 

"... Джалалиддин поднялся с колен. Сеид препоясал его поясом повиновения. Ему тут же состригли бороду, выщипали брови, обрили голову и Сеид надел на него дервишскую шапку.

С этого момента он был уже не улемом, не проповедником, а одним из многочисленных мюридов Сеида Бурханаддина Тайновидца.

Искус, как обычно, начался испытанием решимости вновь обратившегося подчиниться воле наставника.
Зная, что Джалалиддин унаследовал от отца неуемную гордыню, шейх решил прежде всего расправиться с нею.

И вот, сын Султана улемов, ученый, признанный светилами мусульманского мира, проповедник соборной мечети в султанской столице, настоятель медресе, принялся чистить нужники.

Так повелел шейх. Он не давал ученику никаких поблажек, скорей наоборот, притеснял его самолюбие строже, чем в других мюридах. И Джалалиддин справедливо видел в этом знак особой любви.
Повеяло весной. Талая вода с гор переполнила каналы и арыки. А Джалалиддин, обвязав вокруг рта и носа кусок белой материи, все таскал кожаные ведра с нечистотами.
Джалалиддин выполнял свои обязанности с неистовым рвением. Лишения, которым он подвергал свое тело, успокаивали огонь, полыхавший в его сердце после смерти жены Гаухер. И все же в глубине души он ждал, когда шейх скажет ему: "Довольно". Но тот молчал.

Джалалиддина мучил постоянный голод. Но от зловония кусок не лез ему в горло. Он осунулся, похудел. Горящие от бессонницы глаза ввалились.

И вот, вода, наконец, спала. Оказалось, что он выполнил свою работу. Но наставник ничего не говорил и он продолжал по вечерам выгребать то, что накапливалось за сутки.
Видя, что работы стало мало, Сеид задал новый урок: вместе с двумя мюридами собирать в городе подаяние для всей братии. Это было похуже нужников.
Одно дело исполнять урок перед своими, которые знают, что так повелел шейх. Другое дело — унижаться перед чужими людьми, перед своими бывшими прихожанами.

Трудней всего было просить у богословов, улемов, чтецов Корана. Ему казалось, что каждый из них подает милостыню с затаенной злорадной усмешкой. А между тем, мало кто узнавал в этом худом безбородом дервише сына Султана улемов".

 

"Чутье, обостренное ночными бдениями и телесными лишениями, понемногу научило его угадывать повадки, побуждения и характеры людей по единому слову, взгляду; едва заметному движению.

Он побывал в таких кварталах, о существовании которых едва догадывался прежде.
В кабаках разбитные гуляки бросали в его кокосовую чашку мелочь, как собаке бросают кость. Арфистки в веселых домах, пышнотелые, крашеные хной, подавали милостыню во искупление своих грехов. В караван-сараях и торговых рядах милостыня была заранее рассчитана, потому что здесь жили деловые люди.

Но его привлекали сердца бедняков. Здесь тоже случалось, что подавали в надежде на награду. Однако часто делились с нищим дервишем последней горстью риса, просто и естественно, а иногда застенчиво, как делились бы с любым другим голодным человеком.

Нравилось ему бывать и в ремесленных кварталах: подмастерья, трапезничавшие все вместе за одним столом, всегда выделяли нищенствующему дервишу равную долю.

Иное дело — особняки знати. Чем богаче и сановней был вельможа, тем спесивей были его слуги. Они похвалялись размерами хозяйских подаяний, как евнухи похваляются мужскими атрибутами своих падишахов. Но это не забавляло, а скорее удивляло Джалалиддина.

За одну весну и лето он узнал город и его обитателей лучше, чем за все предшествующие годы.

Наконец, Сеид отменил чистку нужников: "Ты исполнил урок. Но помни: душу очистить трудней, чем отхожие ямы".

Избавившись от преследовавшего его днем и ночью зловония, Джалалиддин испытывал теперь терзания голода.
Его наставник считал голод ключом, открывающим скрытые силы в природе человека.

Однажды, когда муки голода стали нестерпимыми, наставник вывел его в город. Они пошли к мясным рядам. Мясник удивленно и почтительно поспешил навстречу шейху Святые отцы сюда не заглядывали.
Сеид остановил его жестом, и, указав на желоб с потрохами, сказал:
- Когда мне становилось невтерпеж, я приходил сюда и говорил себе: "Эй, слепое себялюбие! Ничего другого, кроме этой собачьей еды, я тебе дать не могу. Если хочешь, ешь!"
Трое суток отвращение не давало Джалалиддину проглотить ни куска пищи. К осени голод стал настолько привычным, что он научился с ним справляться, подвязывая камень к животу.

И тогда наставник задал новый урок. Сеид наказал ему по много часов без сна читать суры Корана в самых неудобных позах. Следовало повторять суры до тех пор, пока само звучание, мелодия стиха, не станет вызывать образы и видения".

 

"Закалив волю мюрида, научив его преодолевать себя, шейх стал обучать его сосредоточенности.
Шейх перестраивал мышление своих мюридов на метафизический лад.

После того, как испытали они все, что может испытать человек, он учил их перевоплощаться в растения и животных, в отвлеченные страсти и желания. И Джалалиддин, фантазия которого не знала предела, преуспел в этом быстрее всех.

Миновала зима, снова весна сменилась летом. Джалалиддин оброс волосами.

Наставник с тайным удовлетворением наблюдал, как быстро продвигается ученик, озадачивая его иногда неожиданным ходом своих мыслей. Образы, в которые фантазия облекала чувства, не приходили в голову его наставнику. То был знак, что путь, по которому он ведет Джалалиддина, близится к концу.

Весной третьего года Сеид призвал Джалалиддина к себе.
— Годы мои на исходе, — сказал он. —Хочу я, чтобы при мне прошел ты искус уединения.
Сеид приказал подготовить келью, принести туда коврик, кувшины с водой, ячменный хлеб. И на следующее утро сам ввел в нее Джалалиддина, благословил и оставил одного, замуровав дверь.

Сорок дней продолжался искус уединения.
Дважды заглядывал к нему наставник через узкое оконце. Он менял пустые кувшины на полные и удалялся. Первый раз ученик сидел в оцепенении, ничего не замечая, втянув голову в плечи. Во второй раз он застал Джалалиддина в слезах: тот стоял лицом к стене, рыдания душили его. Шейх не стал его тревожить.
Наконец, подошел срок. Последнюю ночь шейх провел без сна. Он очень волновался за своего мюрида. На рассвете он приказал выломать дверь и первым вошел в келью.
Джалалиддин стоял посередине. Сквозь тусклое оконце в потолке падал слабый свет. На губах его играла едва заметная печальная улыбка.

В мире нет ничего, что было бы во вне.
Все, что ищешь, найдешь ты в себе!

Эти слова Джалалиддина, первые за сорок дней, привели наставника в неописуемый восторг, ведь он ответил на стих Корана, мелькнувший в голове шейха.

Мюрид, увидевший мысли наставника, перестал быть мюридом. Он стал познавшим — арифом.

-Ты познал все науки — явные и сокровенные,— произнес шейх. — Да славится Господь на том и на этом свете за то, что я удостоился милости лицезреть своими очами твое совершенство. С именем Его ступай и неси людям новую жизнь, окуни их души в благодать..
.
В тот же день шейх повязал Джалалиддину чалму улема, выпустив коней на правое плечо. Он облачил его в плащ с широкими рукавами—хырку, который носят арифы. А затем объявил мюридам, что слагает с себя обязанности их наставника, которые отныне будет исполнять достойный сын своего отца, сын Султана улемов.

Джалалиддин снова стал мюдеррисом в медресе Гевхертиш и наставником дервишской обители.
Он участвовал в диспутах с богословами, на которые был открыт доступ всем.

Люди стали для него понятней. Он читал в них, как читал открытую книгу. Речь его стала скупей и убежденней и, главное, брала за сердце. Его слово всегда било в цель. Все многолюдней становились его маджлисы (собрания), прибавилось в обители и мюридов.

"Толкуют мне о чуде, — говорил он своим ученикам. — Дескать, имярек за один день добрался до Каабы. Но на такое чудо способен и самум, за миг он долетит туда, куда захочет. Избавиться от двойственности, возвыситься из низости, подняться из невежества до разума, из бездуховности придти в мир духа — вот это чудо!"

 

Минул еще год. Поначалу Джалалиддин каждый вечер продолжал беседы с наставником, делился мыслями. Потом беседы стали все реже. Сеид все чаще уединялся.

Несколько раз заводил он речь о своем желании уехать в Кейсери. Но тот и слышать не хотел об этом:
— Отчего шейх хочет лишить меня друга и наставника? Разве плохо ему с нами?
— Два льва в одной пещере не живут, — ответил Сеид. — А друга ты вскоре себе обретешь!

Как-то летним жарким днем мюриды, желая угодить старику, посадили его на мула и повезли за город, в прохладу садов. Сеид задумался о своей жизни и не заметил, как мул, подойдя к обочине, потянувшись к зеленой траве, прыгнул через канаву. Сеид упал и сломал ногу. Оповещенный о несчастье, примчался Джалалиддин. Он раскроил ножом мягкий сапог, смазал место перелома болеутоляющей мазью, приложив травы, вытянул кость и крепко затянул ее в лубок из дубовой коры.
Сеид перенес всю эту операцию не поморщившись. Но когда она была закончена, молвил с глубоким упреком:
- Ну и мюрид у меня, молодец! Сначала перебил желание шейха уехать, а потом, чтобы он не мог осуществить его, перебил и ногу!
Краска раскаяния залила лицо Джалалиддина: какое имел он право удерживать наставника, если его сердце тянулось к свободе!
Вскоре нога зажила. Сеид начал готовиться к отъезду. С горьким чувством отпускал старика Джалалиддин, словно знал, что им больше не увидеться. Слишком уж слаб был Сеид".

 

Путник


Двадцать пятого ноября 1244г. по дороге, ведущей в Конью, из Кейсери ехал одинокий путник, мерно покачиваясь в такт шагу низкорослого осла. Вряд ли бы добрался он до этой долины, если б не ахи*, их напутствия и советы. От самого Тебриза ахи передавали его, как письмо, из рук в руки.
Сколько дорог исходил он, с какими только учеными людьми не встречался и шейхами не беседовал!
И ни один не имел ответов на его вопросы, ни один не мог понять его бунтарский дух, вытерпеть непримиримость суждений.

Даже великий мудрец Ибн аль-Араби, у которого многому научился путник, и тот был ограничен своей наукой, своими знаниями, он не мог отказаться от них.
Но если наука из средства превращается в цель, то и она становится завесой перед Истиной.
Когда он сказал об этом Ибн аль-Араби, тот только голову склонил:
— Безжалостен хлыст твоих слов, сынок!..
В Багдаде беседовал путник с достославным шейхом Эвхадеддином Кирмани и спросил его:
— Что творишь?
— Созерцаю месяц в тазу с водой! — ответил тот.
Не в новинку был путнику язык арифов. Шейх подразумевал: созерцаю абсолютную, совершенную красоту Истины в каждой капле воды. Отраженную красоту...
- Если не вскочил у тебя на шее чирей, подними голову! Погляди на небо, отчего ты не видишь месяц там? —сказал путник.
Если не понял его Ибн аль-Араби, не снес его речей Кирмани, то чего ждать от других?!

Наверное, где-то на свете есть тот, кто мог бы понять его, стать зеркалом его души.

Путник въехал в город. У ворот сидели саррафы — уличные менялы. У них можно было разменять любую монету. Он бросил на коврик саррафа серебряный дирхем, получил or него десять акче, упрятал их за кушак, и, расстелив у стены караван-сарая циновку, уселся на нее, поджав под себя ноги.
Он не торопился. За долгие годы странствий у него вошло в привычку, прежде чем начинать какое-нибудь дело, проводить один день вот так, сидя на улице, а второй — бродя по базару.

Приметливому взгляду бывалого странника за эти два дня открывалось главное — чем и как живет город. И без особых усилий случай всегда посылал ему нужные встречи".

Ахи — религиозное суфийское братство, распространенное в средние века на Ближнем и Среднем Востоке.
Оно объединяло, главным образом городских ремесленников и торговцев и имело своих старейшин-шейхов, которые возглавляли общины и обители.
В качестве военной силы ахи защищали горожан от произвола феодалов и монгольских наместников. Ахи были связаны обрядами и уставом, из которых во время крестовых походов многое было заимствовано священными орденами Европы.

 

"В ту памятную субботу Джалалиддин снова был приглашен на диспут.

Темой диспута были два хадиса. Пророк Мухаммед сказал: "Первое, что сотворил Аллах — белую жемчужину". И еще сказал: "Первое, что сотворил Аллах — разум". Спор разгорелся о том, однозначно ли выражение "белая жемчужина" перворазуму.

Джалалиддин ехал по улице, опустив голову. Диспуты давно наводили на него глухую тоску. Казалось, ученые мужи собирались не для того, чтобы понять друг друга, а, напротив, ждали лишь оплошности или оговорки противника, чтобы поймать его на слове и показать собственную ученость.

Внезапно его конь остановился. Джалалиддин поднял глаза и увидел обнаженные до локтя жилистые руки, схватившие под уздцы его иноходца, редкую бороду и сверлящий взгляд странника.

Двадцать шестого ноября 1244 года встретились два человека, открыли себя друг в друге, поняли, полюбили. Не будь этой встречи, по иному чувствовали и думал и бы миллионы людей сегодня.

В тот день родился для мира один из величайших поэтов Земли — Джалалиддин Руми, воплотивший в своей поэзии верования, чувства и предания народов огромного региона, выразивший в ней с небывалой силой величие человеческого духа в его бесконечном стремлении к совершенству.

Все также крепко держа под уздцы иноходца и, не спуская глаз с Джалалиддина, путник крикнул:
-Эй, меняла мыслей и смыслов того и этого мира! Скажи, кто выше — пророк Мухаммад или Байазид Бистами?*

Тем не менее вопрос, заданный незнакомцем, да еще посреди улицы, был кощунственной дерзостью. И Джалалиддин ответил, как на его месте ответил бы любой правоверный шейх:
— Что за вопрос? Конечно, Мухаммад выше!

Шамседдин, так звали странника, без сомнения, ждал такого ответа. Тонкая улыбка заиграла на его губах:
— Тогда почему Мухаммад говорил: "Сердце мое покрывается ржавчиной и по семьдесят раз в день я каюсь перед Господом моим!". А Байазид утверждал: "Я очистился от всех несовершенных качеств своих и в теле моем нет ничего, кроме Бога! Преславен я, преславен я! О, сколь велик мой сан!"
Джалалиддин выпрямился, как от удара. Прежде, чем ответить, не скрывая волнения, пристально посмотрел он в глаза незнакомцу. Его волнение передалось путнику.
Впоследствии Шамседдин вспоминал: "Он сразу постиг совершенство и полноту моих слов и не успел я договорить, как почувствовал, что опьянел от чистоты его сердца!"

- Мухаммад каждый день одолевал семьдесят стоянок, — ответил Джалалиддин. — И каждый раз, достигнув новой ступени, каялся в несовершенстве познания, достигнутого на предыдущей стоянке.
А Байазид вышел из себя от величия достигнутой им одной единственной стоянки и в исступлении произнес эти слова...

По сути Шамседдин спрашивал о другом: состоятельны ли претензии на постижение абсолютной истины или же всякое познание относительно и каждая новая ступень есть отрицание предыдущей?

Услышав ответ, Шамседдин вскрикнул и упал на землю. По крайней мере, так описывают со слов очевидцев эту сцену старинные хроники".



Байазид*, живший в 9 в. подвижник, был одним из столпов суфизма. Он первым обнаружил, что углубление в размышления о единстве Бога может вызвать чувство полного уничтожения собственной личности, подобно растворению в "я" возлюбленной. Он говорил: "Я сбросил самого себя, как змея сбрасывает свою кожу. Я заглянул в свою суть и... я стал Им!"

 

"Три месяца без перерыва продолжалась беседа Шамседдина Тебрези и Джалалиддина Руми. Всем, кто хорошо знал Джалалиддина, показалось, что он умер, а в его облике родился другой человек.
"Неожиданно явился Шам,— вспоминал впоследствии сын поэта Велед, — и соединился с ним и в сиянии его света исчезла тень Руми".

Никому не ведомо, о чем говорили они в своем уединении. Как видно из его слов, не ведал этого и сын поэта.
Но по приказанию Джалалиддина все рассказы и изречения, каждое слово Шамседдина, сказанное публично, записывалось "писарями тайн". Эти записи в дальнейшем составили книгу "Макалат".

Шамседдин раскрыл таившиеся в Джалалиддине неведомые дотоле ему самому силы, придавленные тройным гнетом — авторитетом отца, книжной ученостью и суфийским самосовершенствованием под началом Сеида Тайновидца. Эти силы оказались настолько могучими, что не иссякли, а, напротив, обрели взрывную мощь.
Шамседдин первым увидел эти силы и "приоткрыл крышку". И тогда на весь мир зазвучал голос бубна в сердце Джалалиддина.

Слезы и стенания сменялись гимнами радости быть на Земле человеком, гордостью за человека, верой в его величие и всемогущество.
Здравым смыслом простолюдина Шамседдин понял, как многим ученым мужам книги заслонили окно в мир! Живую жизнь облекли они в саван мертвых догм.

И поэтому, увидев его с книгой отцовских поучений, кричал он, как одержимый: " Не читай! Не читай!"
Шамседдин упорно отвращал его взор от созерцания месяца, отраженного в тазу, указывая на месяц в небе.
Джалалиддин отказался от всего. Фетвы и диспуты были заброшены. Теперь молитвы и проповеди сменились стихами и музыкой, притеснения плоти — песнями и плясками".

 

"Джалалиддин в любой момент, даже самый неподходящий, мог неожиданно для себя начать танцевать и декламировать стихи, которые струились из него.

Однажды, проходя по базару, он услышал тонкий мелодичный перезвон. То били молоточки золотых дел мастеров. От этого ритмичного малинового перезвона родилась тихая радость, она ширилась и росла, пока не захватила его всего без остатка. Он остановился, прислушиваясь. Рука потянулась к подолу, другая взлетела вверх. Он сделал шаг, склонил голову к правому плечу и медленно, а потом все быстрее и быстрее, закружился в пляске посреди пыльной многолюдной улицы, а из уст его полились стихи:

Эй, листок, расскажи, где ты силу нашел,
как ты ветку прорвал,
из тюрьмы своей вышел на свет?!
Расскажи, расскажи, чтоб мы тоже могли
из тюрьмы своей выйти
на свет!
Эй, кипарис, ты растешь из земли,
но как гордо ты вскинулся ввысь!
Кто тебя научил, кто тебе показал?
Научи ты и нас, как. ты тянешься ввысь!

Золотых дел мастер Саляхаддин был другом поэта. Когда он увидел кружившегося в пляске Джалалиддина, он понял, что именно звон их молоточков, доносившийся из мастерской, привел поэта в экстаз!
— Бейте! Бейте сильнее! — приказал мастер Саля-хаддин. Ноги сами подняли старого мастера и понесли на улицу: "Бейте! Не останавливайтесь! Бейте!" Они закружились вместе, в одном ритме, с одним и тем же самозабвением, с чувством полного слияния с миром. Стихи рождались сами собой:

Эй, бутон, весь окрасившись в кровь, вышел ты из себя!
Расскажи нам, бутон, что такое любовь?
Из себя выходить научи!

Саляхаддин был стар. Не в силах продолжать пляску, он вскоре остановился с поклоном и попросил прощения у поэта за свою немощь.
Тот обнял его за плечи, поцеловал, и продолжал плясать один, читая:

Забил родник неистощимых кладов.
Из мастерской, где золото куют.
Как смысл велик, как ясен лик!
Как сердце счастливо, как радо!

В тот же вечер Саляхаддин, подарив свою мастерскую общине, ушел вместе с поэтом, чтобы больше не расставаться с ним до самой своей смерти".

 

"Десять лет поэт был неразлучен с Саляхаддином. Он увековечил его имя более, чем в семидесяти газелях.
Старый мастер вышел из народа. Он был воплощением его здравого смысла и чуткости к Истине.
Однажды, собрав своих друзей и последователей, Джалалиддин сказал:
- Быть шейхом не по мне. Отныне и впредь слушайтесь Саляхаддина, следуйте за ним.

К вельможам и эмирам поэт не благоволил, но охотно беседовал с их женами.
Жена вельможи Эминеддина Микаэла собирала по вечерам женщин, которые, к ужасу правоверных улемов, плясали, пели, слушали стихи поэта, осыпали его розами. Среди этих женщин была и царевна Гумедж-Хатун, дочь султана Гияседдина и грузинской царевны Тамары. Когда ей пришлось отправиться к мужу во вторую столицу державы город Кайсери, Гумедж-Хатун заказала портрет Джалалиддина, чтобы, когда невыносима станет разлука, она могла видеть его лицо. Выполнить заказ царевна поручила выдающемуся художнику. "Что ж, прекрасно, если у него получится" — сказал Джалалиддин.
Двадцать холстов нарисовал художник. И все, по его мнению, были неудачными. Слезы отчаяния появились у него на глазах. Джалалиддин утешил его стихами:

Если б себя мне увидеть! Но нет!
Смешение красок дает белый свет!
Дух мой не знает покоя,
Но кок я спокоен в душе.
Море во мне потонуло, но чудо!
Бескрайнее море во мне...

Одна из учениц поэта стала даже настоятельницей женской дервишской обители в городе Токате.

 

Защищенный народной любовью, Джалалиддин мог теперь даже в лицо султанам говорить то, что думал.
Когда к нему в медресе пожаловал в сопровождении свиты султан Иззеддин Кей Кавус 2, поэт усадил гостей и, как ни в чем не бывало, продолжал беседовать с друзьями.
Просидев какое-то время среди плотников, цирюльников, кожевенных дел мастеров, султан почувствовал себя униженным и произнес:
— Да соблаговолит его святейшество осчастливить нас наставлением своим!
— Какое я могу дать тебе наставление? — ответил поэт.
- Тебе положено быть пастырем, а ты обратился в волка. Тебе доверено охранять, а ты обратился к грабежу. Бог сделал тебя султаном, а ты поступаешь по наущению дьявола!

Султан вел борьбу со своим братом. Отповедь поэта означала, что город, братство ахов, ремесленники были против него. И действительно, вскоре участь Иззеддина была решена. На трон сел его брат.
Слово Джалалиддина стало деянием. Он говорил: "Я превращаю глину в жемчуга и бубны музыкантов наполняю златом. Всех жаждущих пою вином, иссохшие поля нектаром орошаю. Всю землю превращаю в рай, на трон султанский страждущих сажаю и воздвигаю помосты из тысяч виселиц".
Он сложил тысячи стихов. Его слово проникало до самых далеких окраин мира. И со всех концов — из Бухары и Тебриза, Каира и Йемена, Дамасска и Кордовы — потянулись к нему люди, как к светочу, озарившему кромешную ночь монгольского ига и дикости крестоносцев.

Он стал народным поэтом и поэтом всего человечества. Его стихи переведены почти на все языки мира.
Дело его жизни было завершено.

Тело, почти семьдесят лет не знавшее отдыха, уже плохо слушалось его. Несколько дней Джалалиддин Руми уже не вставал.

В среду утром горожане проснулись от глухого раскатистого гула. Дома заходили ходуном. Люди в панике выбежали во дворы, на улицы. Днем последовало еще два подземных толчка. Кое-где обвалились дувалы, в кварталах бедноты погибли люди.

Вечером шесть старейшин ахи пришли проведать больного; люди мастеровые, практичные явились не без тайной мысли. Давно уверовали они, что поэту ведомо все происходящее на небе, на земле и под землей, и хотели узнать, чего ожидать от землетрясения, на что надеяться и как быть.

Джалалиддин понял их, поблагодарив за пожелания здоровья, и сказал, медленно переводя дыхание:
— Трясения земли не страшитесь! Несчастная земля наша требует жирного куска. — Он улыбнулся и приложил ладони к своей впалой груди. — Надо предать его земле. И она успокоится...

В тот день, когда умру, вы не заламывайте руки.
Не плачьте, не твердите о разлуке!
То не разлуки, а свиданья день.
Светило закатилось, но взойдет.
Зерно упало в землю — прорастет!

 

"На рассвете город огласился воплями глашатаев: "Сал-я-я!.. Сал-я-я! Сал-я-я!" Во многих домах, караван сараях, обителях и медресе Коньи не спали той ночью, ожидая сигнала к последнему прощанию.
И когда этот сигнал прозвучал, тысячные толпы высыпали на улицы города.
Женщины, дети, братья ахи, старейшины, подмастерья, байская челядь, дворцовые слуги, купцы, крестьяне окрестных деревень, босоногие, с непокрытыми головами — каждый хотел подставить плечо под носилки, накрытые той самой лиловой ферадже, по которой в городе за сорок с лишним лет привыкли узнавать Джалалиддина Руми.

По обычаю, перед процессией гнали восемь волов, чтобы принести их в жертву над могилой, а мясо раздать беднякам.
Когда процессия вышла на главную улицу, толпа стиснула ее со всех сторон. Тюрки и хорасанцы, греки и армяне, православные христиане и иудеи — все пришли попрощаться с поэтом, каждый по своему обычаю.

Султан Перване стоял на пригорке у дворцовых ворот. Стража, обнажив сабли, принялась избивать и разгонять людей. Все смешалось: молитвы и рыдания, крики боли, музыка и яростные вопли. То была первая попытка отделить поэта от народа.
И неизвестно, чем бы все кончилось, если б погребальные носилки не выпали из рук на землю. При виде расколовшихся досок и белого савана толпа в благоговейном ужасе оцепенела.

Султан Перване сурово наблюдал за происходящим. К нему подбежал один придворный и, склонившись в три погибели, проговорил:
— О всемилостивый властитель, падишах эмиров! Столпы веры спрашивают тебя: "Что надобно христианам и иудеям среди правоверных, хоронящих своего шейха? Повели им убраться прочь, дабы мы могли отдать последние почести рабу Аллаха Джалалиддину".
— Ты прав, факих! — кивнул ему Перване. И, повелев призвать к нему иудейских и христианских священнослужителей, приказал им увести прочь своих единоверцев.
— О повелитель милостивых! — ответил настоятель православного собора отец Стефаний. — Как солнце освещает своим светом весь мир, так и Руми освятил светом Истины все человечество. Солнце же принадлежит всем. Разве не сам он сказал: "От меня узнают о тайне семьдесят два народа". Если бы мы и приказали верующим уйти, они нас все равно бы не послушали.
- Он как хлеб, — подхватил глава иудеев раввин Хайаффа. — А хлеб нужен всем!

Перване осталось только развести руками. Погребальные носилки подняли на плечи. Снова зазвучали стихи, молитвы, музыка. И снова под напором толпы остановилась процессия. Опять пошли в ход дубинки и сабли. И опять упали на землю носилки. Четырежды избивали людей стражники. И четырежды падали носилки, и ремесленных дел мастера, верная опора поэта, чинили его последний экипаж.
Рядом с надгробиями Султана улемов и золотых дел мастера Саляхаддина вырос еще один холмик. Отсюда, с холма, хорошо виден город с его минаретами и зелеными куполами мечетей.

Зеленоватый купол Куббе-и-Хазра воздвигнут над могилой Джалалиддина Руми два с половиной века спустя.
В просторном внутреннем дворике неустанно журчит вода. И неиссякаемым потоком с утра до вечера идут люди, до 16 тысяч человек в день. Семь столетий прошло, а люди все идут и идут! Зачем?"