ОБЩИНА "ТЕРОС"
Форум школы Агни Йоги (Живой Этики)
и духовного наследия Рерихов
header
header    
Вернуться   Форум АГНИ ЙОГИ (ЖИВОЙ ЭТИКИ) и наследия РЕРИХОВ > Культура. Творчество > Литература

Ответ
 
Опции темы Опции просмотра
Старый 02.03.2021, 17:58   #21
ERight
Активный участник
 
Аватар для ERight
 
Регистрация: 29.06.2012
Сообщений: 1,327
По умолчанию Re: Ева Райт - рассказы

На ясный огонь



– Солнце алое,
дитя малое
радуется солнцу
у мамкина оконца.
Ерошка был деревенским дурачком. И песенка его была дурацкая. Всегда одна и та же. Под стать белой пакле волос, торчащих во все стороны, и залатанной вылинявшей одежде. Ерошка все время улыбался, и улыбка его тоже была глупой. Его нельзя было любить, недочеловека Ерошку. Но жалеть – жалели многие.

– Это для Ерошки, – откладывался в сторону зачерствевший кусок хлеба на тот случай, когда глупая физиономия с радостным оскалом щербатого рта замаячит за окном в ожидании подачки.

– Пожалуй, отдадим Ерошке, – складывалась отдельно старая рубаха, и никто не возражал. Потому что это было даже почетно, когда вся деревня видела на дурачке рубаху, в которой еще недавно хаживал член уважаемого семейства.

Кто первый заметил новую Ерошкину песню, сейчас уж и не припомнить.
– Золотая лодочка
по речке плывет,
и цветочек аленький
в лодочке цветет.
– пел дурачок, и бессмысленная улыбка не сходила с его счастливой физиономии.

– Ишь, чего выдумал, – пожимала плечами вся деревня. – Где это видано, чтобы в лодке цветы росли?

Но однажды, помнится, Пашка-коневод прибежал с реки, весь всполошенный:

– Там... на реке!..
– Да что там-то?
– Там... лодка... плывет...
– Эка невидаль – лодка плывет!
– Лодка золотая! А в ей огонь горит. Да такой свет от лодки идет, что глазам больно!
– Врешь!
– Вот те крест! – торопливо крестился Пашка и, едва отдышавшись, бежал, чтобы дальше нести ошеломляющее известие по деревне.

Не враз выяснилось, что по речке Чернушке, и вправду, ранним утром лодка проплывает. Да не лодка, а ладья былинная, золотом червонным на солнце отсвечивающая. Кто ею правит, неизвестно. Потому как из-за сильного света, что над лодкой поднимается, не видать в ней ничего.

В Чернушке течение неспешное, медленно идет лодка вниз по реке и всякие мысли у деревенских пробуждает. Одни крестятся всякий раз, когда видят: мало ли, может это дьявольское наваждение. Иные думают, что Бог знак посылает. Находятся и не робкого десятка, которые лодку себе присвоить жаждут. Почему бы не подогнать оную к берегу да не распилить на отдельные части, разумеется, если из золота она? Вот богатство-то в руки поплывет!

Однако не дается лодка в руки. Только ее багром зацепят, тут же металл в пыль превращается, а дерево сгорает. А когда по злобе, что ускользает сокровище из рук, камнями забросать хотят, камни вспять начинают лететь, назад к нападающим. Один только Ерошка радуется лодке, когда та проплывает мимо деревни. Знай себе, бежит вдоль берега и рукою машет, как будто приветствует кого в лодке. Дурачок. Что с него возьмешь?

Перестали ходить к реке сельчане, потеряли интерес к диковинке. Ну плывет себе и пускай плывет, если ей так хочется. И никто уже ранним утром к Чернушке не ходит, разве что по надобности. А тут однажды видят: Пашка от реки бежит и кричит, что было мочи:

– Ерошку нашего лодка проглотила!
– Как? Когда?
– Он поплыл к ней, она и остановилась. А когда влез на борт, так сразу исчез в том огне бесовском. Вот!

___________________________
«И снова он едет один, без дороги, во тьму…
– Куда же ты едешь, ведь ночь подступила к глазам?
– Ты что потерял, моя радость? – кричу я ему.
А он отвечает: – Ах, если б я знал это сам…»
(Из песни)


Иона отложил книгу в сторону. Что же получается? Египет, Индия, Перу, Россия... – везде видели золотую ладью, поражающую воображение ослепительным сиянием, и всегда ее исчезновение связывали с пропажей в ее сияющих недрах человека, чаще всего такого, которого в народе называют «не от мира сего».

На столе в беспорядке лежали книги; грязная, давно не мытая чашка и фарфоровый чайник с остатками заварки обитали тут же. Обычно аккуратный, сейчас Иона не обращал внимание на беспорядок, слишком уж поразительной казалась ему новость, что где-то Кордильерах зафиксировали появление золотой ладьи. Современные сведения обнаружили одну малоприятную подробность, о которой старые легенды благоразумно умалчивали: многие, приблизившиеся к лодке, сгорали на месте – не спасали ни вода, ни защитные костюмы. И потому все побережье вдоль пути следования лодки было оцеплено войсками, дабы сдержать поток безрассудных, рвавшихся испытать удачу.

Раньше Ионе как этнографу порой удавалось выхлопотать командировку за границу, однако нынче, в эти смутные времена, выпросить денег даже на поездку в соседнюю область бывало непросто. И потому, собрав все наличные деньги и с некоторым сожалением расставшись с кое-каким раритетом, Иона налегке отправился в горы: если удастся пробиться к лодке, он сгорит или исчезнет вместе с ней, а если его остановят, то быстро вернут домой ни с чем.

Добравшись до места, Иона не стал «ломиться в закрытую дверь». Избегая встречи с военными, он пошел по горной тропе, далеко от обрыва, с которого открывался вид на шумную реку, прорезавшую горный массив с севера на юг. Подробная спутниковая карта местности, полученная из Интернета, вела его к истокам. Где-то там, со стороны водопада, территория наверняка не охранялась и, чем черт не шутит, оттуда можно было попытаться попасть в воды стремительной реки.

Иона никогда не был экстремалом и потому, когда на рассвете увидел стену воды, стремительно низвергающуюся вниз, содрогнулся от мысли погрузиться в этот ледяной, невероятно опасный поток. Пережить во второй раз короткий приступ страха ему довелось, когда позади раздался хриплый голос:

– Что, тоже хотите прыгнуть?

Оказалось, не один он такой умный, нашлись еще сорвиголовы, готовые сигануть в водопад, чтобы достичь заветной цели. Двое смельчаков, специализировавшихся на спуске по водопадам, шутя, предложили Ионе дебютировать, заверив его, что благодаря их инструкциям, ему практически ничего не грозит.

По всей видимости, инструкции были, и в самом деле, неплохими. Сначала Иона вполне благополучно выбрался из бурлящего основания падающей стеной воды, а после, при помощи приобретенного у местных сметливых дельцов портативного двигателя, сумел догнать лодку и ухватиться за борт. Что было дальше, он не помнил.

Очнулся Иона на острове – земном тропическом острове с дымящимся вулканом. Картинка показалась ему удивительно знакомой.

– Точь-в-точь как на компьютерных обоях, – вспомнил он. – И это все? Стоило рисковать жизнью, тратить последние деньги, чтобы банально очутиться на Гавайях, в окружении...

Впрочем, оглядевшись, Иона вскоре убедился в небанальности происходящего. То, что его окружало, скорее, напоминало театральные декорации в 3D. Птицы и мелкие твари никак не реагировали на его появление, а плоды хлебного дерева и бананы были одинаковыми на вкус, точнее, абсолютно безвкусными.

– Похоже на сон, – констатировал Иона и закрыл глаза. Сейчас его главным желанием было очутиться подальше отсюда.

Когда же он вновь открыл их, то с удивлением обнаружил, что находится в городской среде, в окружении старой европейской архитектуры. Но опять же Ионе здесь было не место. Прохожие не замечали его, и, как ни старался, попасть под автомобиль ему тоже не удалось. Экскурсия по Лондону – а это, как вскоре убедился Иона, и впрямь, была столица старой доброй Англии – желаемого удовлетворения ему не принесла. Никаких ощущений, кроме зрительных, призрак-Иона испытать не смог.

– Желаю проснуться, – бросил он клич в пространство, крепко закрывая глаза.

То, к чему устремилось в этот момент его подсознание, вряд ли поддавалось какой-то логической интерпретации. Да, Иона «проснулся». Только, пробудившись, он увидел себя лежащим на раскаленном песке, под безжалостным солнцем пустыни. Горячий ветер с завидным постоянством дул ему в лицо. Иона застонал и вновь зажмурил глаза: «Хочу домой. Домой! Только домой!»

– Ну вот и слава Богу! – с облегчением вздохнул он, обрадовавшись увиденному. – Похоже, я дома.
– Дом, милый дом, – напевал этнограф, вернувшись из удивительного путешествия и стараясь как можно скорее насытиться аурой стабильности и уюта.

Немного погодя, однако, Иона почуял все ту же холодность среды, которую воспринял поначалу как собственное жилище. Он даже схватился за дудук, однажды привезенный из одного похода, но инструмент в ответ на его потуги не издал ни звука.

– Выходит, я умер, – застонал Иона. – Я безнадежно мертв и больше непричастен к миру Земли. Неужели это конец?

Он не знал, как долго оплакивал свою долю. Из ступора его вывело вИдение некоего смутного светлого пятна в районе правого плеча. Оно обозначилось на периферии зрения и там и оставалось, как ни вертел Иона головой в попытке рассмотреть пришельца.

– Все ясно, я умер, – решил он наконец. А этот ангел пришел забрать меня с собой.
– Нет, я не ангел, – послышался высокий, похожий на женский, голос, – и не заберу тебя.

Иона молчал, ожидая приговора.

– Я – проводник.
– На тот свет? – сейчас Иона не выбирал выражения и не бодрился, чтобы скрыть душевную боль.
– Нет, – стал строже голос пришельца. – Ты попадешь назад, в свой мир.
– А сейчас?.. Где я по-твоему сейчас?!
– Сейчас ты в мире своего сознания. И не более того.

– Ага, – задумался Иона, – когда все закончится, пришелец наверняка исчезнет, ведь он только проводник... Значит, нужно его попытать...
– О чем ты хочешь спросить? – «услышал» его мысли невидимый собеседник.

Иона наскоро порылся в бардачке оперативной памяти и вытащил оттуда то, что казалось, само просилось на поверхность:

– Скажи, в чем тайна золотой лодки?
– Это визуализированный проход в иные миры.
– Тогда почему, если я остался жив, я не попал туда?
– Каждый попадает в тот мир, который осилит его воображение. Ты смог увидеть лишь то, что видел уже когда-либо прежде. Ты не готов был раскрыться новому. Твое сознание заняло оборонительную позицию и не впускает ничего из того, что кажется ему опасным.

Иону задело это обвинение в ограниченности и возможной косности. Он всегда считал себя довольно продвинутым индивидом.

– Если я такой безнадежный, почему лодка не сожгла меня, как других, которые дерзнули к ней приблизиться? – с некоторым вызовом спросил он.
– Ты – не безнадежен. Но это был твой последний шанс. Ты им не воспользовался.

Холодный ветерок самолюбия снова прошелся по сознанию Ионы, недобро шепча о его безнадежной нереализованности.

– И что теперь? – опустил он голову.
– Теперь я проведу тебя в тот из твоих миров, которые тебе доступны. Если хочешь, в прошлое, где ты снова будешь маленьким мальчиком с незамутненным сознанием и сможешь начать все сначала. Или в юность – ближе к черте, за которой для тебя исчезло понятие новизны. А если пожелаешь, то в твое настоящее...

Слова проводника заставили Иону задуматься: вместе с широкими возможностями познания в детстве и юности, возможно, снова придется отклониться от эффективного пути, и даже, если, в конечном итоге, удастся вырулить на верную дорогу, не факт, что на энном километре его сознание будет на порядок выше, чем то, которое состоялось на сегодняшний день.

– Верни меня в настоящее. По крайней мере, будет что вспомнить, – махнул рукой Иона.
– Уверен?
– Да, – выдохнул он, готовясь к прыжку в неизвестное.

Иона был немало подавлен, когда очнулся у себя в кабинете. Теперь это, и в самом деле, был ЕГО кабинет: стойкий запах пыли на книгах, радужная пленка на недопитом чае, сборник рассказов о золотой лодке... Услышав, как скрипят половицы под ногами соседа сверху, Иона приободрился: «Зато это реальность!» Но тут же на лбу у него резче обозначились вертикальные складки: «Но как же преодолеть старые стереотипы и где искать новое?»

Сколько в его жизни было экспедиций, встреч с людьми и море книжной и вербальной информации, но «перпетуум мобиле» восприятия новизны он так и не обнаружил. Начиная с какого-то момента его жизни, его вИдение стало вторичным, впечатления внешнего мира превращались в устоявшуюся трактовку его мозга, в мозаику виденного ранее.

– Нет, – тряхнул головой Иона. – Сейчас, прямо с этого момента, нужно начать пристально всматриваться в жизнь...

Телефонный звонок прервал его размышления. Звонила старая, еще со студенческих времен, знакомая и предлагала пойти на лекцию по трансцендентной психологии. Иона с ходу согласился сопровождать ее, однако, вообразив, какая это будет скука...

– Стоп, – остановил он себя. – Откуда же возьмется новое, если не через преодоление старого? Придется научиться наступать на горло собственной песне, – в горькой улыбке Ионы сквозила жалость к себе, он все еще не вышел из роли жертвы обстоятельств.

Вечером следующего дня, с неохотой сменив удобные джинсы на элегантный панцирь современного мужчины, Иона направился на встречу с дамой, которую не видел много лет.

– Новое, новое, только новое... я – другой... все вокруг другое... – твердил он про себя, стараясь обнаружить в облике стареющей, некрасивой женщины то, что могло заронить в его душу искру, которая бы разожгла в нем костер новых мыслей и ощущений.

Однако разряд не состоялся. Теперь нужно было попытаться ухватить за хвост огненную птицу через канал интеллекта.

– Не удивляйся, что я тебе позвонила, – обращалась к Ионе дама. – Я вдруг вспомнила, что ты когда-то интересовался трансцендентальной психологией.
– Ты ничего не перепутала? – Иона второпях пересматривал багаж прошлого и с трудом нащупал ниточку, за которую стоило потянуть воспоминания.
– Да-да, что-то было, – оживился он, припомнив, как, щеголяя перед сокурсницами своей эрудированностью, рассказывал, что посетил одно занятие семинара, посвященного только что появившемуся, но уже ставшему модным направлению в психологии.

И вдруг Иону осенило, что если он по-настоящему хочет новизны в своей жизни, то должен сбросить маску всезнающего скептика и предстать перед знакомой и, в конце концов, перед собственной жизнью в облике неофита, готового усваивать каждое знание, которое она преподносит.

– Не был, не участвовал, ничего не знаю, – улыбнулся он. – Я тогда выпендривался перед девчонками.

Оказывается ложь – это тоже способ охранить и укрепить свои позиции, а значит вместе с безопасностью, которую она предоставляет, это способ остаться в старом, знакомом до пылинки мире.

– Значит, я напрасно тебя выдернула? Ну, извини, – была обескуражена знакомая.
– Нет-нет, – поторопился успокоить ее Иона. – Я, можно сказать, только теперь начинаю жить.

Женщина хотела сказать что-то еще, но тут раздались аплодисменты – на сцене появился лектор. Едва затихли слова приветствия, как он тут же предложил слушателям закрыть глаза. Посидев так с минуту, они, в соответствии с его новым указанием, открыли глаза:

– Посмотрите на сцену, посмотрите вокруг. За ту минуту, пока вас не было здесь, многое, очень многое изменилось. Не качайте головами! Если вы не замечаете изменений, не значит, что мир неизменен. Вы просто привыкли видеть то, что ожидаете увидеть, то, к чему привыкли. Моя же задача – научить вас хоть в какой-то мере научиться замечать изменения...

Иона старался, по мере возможности, быть внимательным и прилежным слушателем. Он даже на всякий случай включил диктофон: вдруг сразу не сможет вполне усвоить новый материал. В зале царила живая атмосфера непринужденной беседы, и порой Иона отвлекался, наблюдая за говорящими. К сути происходящего его возвращало некоторое ключевое слово или фраза. Так, когда он услышал из уст лектора «золотая лодка», его просто передернуло.

– Полагаю, вы знаете нашумевшую историю с золотой лодкой, – говорил, обращаясь к слушателям мужчина.

Когда те согласно закивали головами, он продолжил:

– Так вот, это яркий пример того, как не прилагая длительных усилий, люди хотят обрести лучшую жизнь, мгновенно преобразить свое «я». И хотя паломникам достоверно не было известно, в этом ли направлении действуют энергии феномена, они активно атаковали лодку. Одному смельчаку, как вы знаете, это удалось. Никто не знает, где он теперь: в каком-нибудь райском уголке Вселенной или же распался на атомы. Однако уверен в одном. Если он не был готов к преображению, он не преобразился. Достаточно вспомнить сказочных героев, искупавшихся в кипящем молоке...

Ионе очень хотелось встать и крикнуть:

– Люди, я здесь! У меня ничего не вышло потому, что я не был готов к новой ступени духовного опыта и не сумел открыть свое сердце для новых преобразующих энергий.

___________________________

«– На ясный огонь, моя радость, на ясный огонь,
Езжай на огонь, моя радость, найдешь без труда».
(Из песни)

Ерошка предстал перед престолом. Ангельские лики окружали его, и свет несказанный исходил от них. А на престоле – в светозарном ореоле чистого пламени – восседала Матерь возлюбленная.

От увиденного воспылал Ерошка восторгом огненным. Долго ли пробыл в самозабвенном восхищении, не сказать. Когда же снова себя понимать стал, уразумел, что сохранил толику благодати в сердце своем и принес ее в новый, невиданный ранее, мир. Сразу почуял Ерошка, что люди – насельники его – так же благодатны, как и он теперь. И живут они ради красоты и творят красоты же ради.

И задумался Ерошка о лепте, каковую внести может в творчество прекрасное. Избрал то, что ближе душе его было. Примкнул в трудах своих к мастеру-садовнику и стал обучаться разговор вести с растениями. Чтоб цветы на них и плоды краше становились. А еще предстояло ему учиться мыслью растения преображать да новые сорта выводить, гармоничнее прежних. А еще... Непочатый край возможностей открыл для себя Ерошка. Даже тосклинка мелькнула: вот бы на Землю такое принести!

Мастер, который чуял все, что с Ерошкой деется, мечту его поддержал:

– Будет, будет Земля райским уголком, когда люди научатся знаки красоты, дарованные свыше, в жизни применять. Боятся человеки Земли новые силы принять, свою самость в них растворить. Боятся сердечного общинножития. Однако жар высшего огня уже коснулся Земли, и скоро увидим ее лик просветленным.

Как скоро сужденное произойдет, Ерошка так в тот раз и не узнал. Ибо настало время ему и Мастеру творить красоту.
ERight вне форума   Ответить с цитированием
Благодарность от:
Рунгуна (04.03.2021)
Старый 09.03.2021, 17:40   #22
ERight
Активный участник
 
Аватар для ERight
 
Регистрация: 29.06.2012
Сообщений: 1,327
По умолчанию Re: Ева Райт - рассказы

Полет на Луневу





Волнуюсь? Да, немного есть. И хотя сегодня далеко не первый мой «полетный» день, самостоятельно к планетам категории С лечу впервые.

– Соле, возьми себя в руки, – говорю я себе, – все будет, как обычно, хорошо.

Прохлада камеры действует успокаивающе. Сосредоточиться помогает глубокий вдох. Вместе с освежающим ароматом хвои озонированный воздух входит в легкие, позволяя сознанию легко покинуть засыпающий мозг и вспыхнуть ведущим началом в ментальном теле. Гаснет свет. Но этого я уже не замечаю, ибо стремительно, со скоростью мысли, перемещаюсь по направлению к Луневе – планете из системы Альфа Центавра, названной в честь ее первооткрывателя Веры Луневой.

На Луневе темно. Черное бездонное небо слабо освещено далекими звездами. Планета кажется навеки уснувшей безжизненной каменистой пустыней, которая не знает радости плодотворного сотрудничества с человеком. Ближе к одному из полюсов вдруг обнаруживаю еле заметное в кромешной тьме сооружение – огромную полусферу, слабо светящуюся голубым. Облетев гладкую, без единой зацепки, конструкцию, решаюсь проникнуть внутрь безо всякого на то позволения.

Господи, как же тут было красиво! «Теплица» укрывала от жесткого излучения великолепную, тонко отзывающуюся на воздействие любой посторонней энергетики природу. Все, к чему приближалось мое практически невесомое тело, трепетало, посылая в ответ мягкие волны приязни или колкие вибрации трудных для восприятия токов. На обширных полянах среди естественно растущих деревьев произрастали прекрасные цветы всевозможных оттенков белого, синего и фиолетового, живоносная и чудесно спокойная влага водоемов не скрывала удивительный мир подводных существ, а наиболее высокие горные вершины приковывали взгляд кристальным сверканием снегов чистейшей белизны. Гармония природы была на редкость естественной и в то же время казалось, что по всем ее картинам прошлась «кисть» великого мастера – человеческого разума.

В вольном полете я все время опасалась наткнуться на стену защитного колпака, но как бы стремительно я ни перемещалась, его матово-синяя поверхность оставалась примерно на одном и том же расстоянии от меня. Невзначай вспомнилась белка в колесе, которая бежит, никуда не приближаясь, из-за того, что движется само колесо. Регулярная повторяемость географических территорий, в конце концов, натолкнула меня на мысль, что я лечу над поверхностью шара, и этот шар есть не что иное, как сама планета Лунева. Похоже, синий купол был расположен в месте искривления пространственно-временного континуума...

Перестав удивляться аномалии спрятавшейся под колпаком планеты, я опустилась вниз и стала присматриваться к окружающему ландшафту в надежде обнаружить здесь высшую форму жизни, то бишь человека разумного. Однако безлюдность местности была очевидной, так и хотелось крикнуть: «Есть здесь кто-нибудь?» Стоило подумать о прошлом опыте, стоило хотя бы на миг ослабить сосредоточение, как все, бывшее в «поле зрения», начинало затуманиваться, теряя четкость очертаний. А потому далеко не сразу я сообразила, что мелькающие то тут то там световые образования – в высшей степени сознательные существа, хозяева здешней планеты. Едва луч моего внимания приспособился фиксироваться на пролетающих мимо, запечатлевая их образы в сознании, гуманоиды – а это были, по моему глубокому убеждению, человекоподобные существа с головой, руками и ногами – стали подлетать все ближе и ближе. Их вид слепил меня, а более высокие, «огненные», вибрации подавляли энергетику моего ментального тела, одновременно являясь для него исключительным магнитом, притягивающим ощущением чего-то неповторимо насладительного.

– Э-э-э, Соле, так и сгореть недолго, – подалась я прочь от светящихся людей, сближение с которыми грозило, как минимум, ожогами. Ментальное зрение тоже стоило поберечь, и потому пришлось его отключить.

Когда усталость начала проходить и можно было продолжить опыты, появилось странное ощущение, будто бы меня окружает пустота. Подключив зрительное восприятие, я не могла не воскликнуть:

– Господи, Соле, ты все пропустила!

Если бы в подкупольном пространстве существовало эхо, должно быть, оно многократно повторило бы мою разочарованность, ибо сейчас никаких признаков живого вокруг меня не наблюдалось, в непроглядной темноте лишь слабо голубела люминесцирующая оболочка купола. Впрочем, неожиданная осиротелость не убедила меня во всамделишном исчезновении прекрасного мира, я была уверена, что сколько-нибудь обождав, встречусь с ним вновь – не хотелось покидать планету, так и не пообщавшись с ее главными обитателями.

Поверхность защитного купола была такой же холодной, как и камни, во множестве валявшиеся под ногами. При попытке ментального контакта она слегка вибрировала и, похоже, готова была поделиться информацией. Стоило потревожить ее информационное поле, как тут же на меня обрушилась лавина «голосов», несущая невообразимый поток сведений и эмоций. «Сойти с ума», вернее, потерять личностную суверенность, никак не входило в мои планы, а потому я пулей вылетела наружу.

Что теперь? Что еще можно было увидеть на этой пустынной планете, я не знала, так как не удосужилась перед полетом прочесть отчеты предыдущих исследователей. Чужой менталитет, наверняка, привнес бы некую предвзятость в мое видение. Ничего не оставалось, как заглянуть под скудный наружный покров Луневы. Инструкцией строго запрещалось одиночкам проникать в планетное тело: инертная материя, как правило, хранила множество ловушек, к тому же, ее вибрации существенно отличались от моих, представляя изрядную нагрузку для ментального тела. Однако, подобно прочим начинающим нарушителям устоев, я сказала себе:

– Не бойся Соле, ты углубишься совсем чуть-чуть, всего на несколько километров, а потом вынырнешь где-нибудь внутри шатра. Может быть, к этому времени там вновь объявится дивный мир.

Чем глубже я проникала в недра планеты, тем сильнее становилось ощущение гнета. Казалось, что утесняющая плотная материя стремится «успокоить» чуждое ей существо, низвести процессы моего подвижного сознания до своего сверхмедленного ритма. Ничего удивительного. При встрече соприкоснувшиеся сознания всегда стараются сонастроить свои вибрации, как того требует закон любви, лежащий в основе мироздания. В то время как высокие сознания ищут способ одарить своим благорасположением более примитивные формы, последние зачастую пытаются навязать встречным свой способ проявления жизненной активности.

Конечно, не все под землей было так безнадежно пассивно. По пути встречались разнообразные подземные сущности, со своими интересными особенностями, однако вступать с ними в контакт не было никакого желания, да и вряд ли так уж безопасно было привлекать к себе внимание здешних гномов и троллей. Нередко на глаза попадались кристаллы, иной раз поразительно красивые. Настроившись на излучение одного из них – крупного алмазоподобного экземпляра, звездой выделявшегося в угольно-черной породе, – я вдруг обнаружила, что нахожусь в окружении необычных построек, среди которых перемещаются удивительные человекообразные существа. Сверкнула молния, за ней еще одна, потом еще... – казалось, небо готово испепелить огнем все вокруг, однако не было заметно, чтобы явленная угроза как-то отразилась на привычной жизни. И кудрявая «мшистая» растительность, и огромные грубо высеченные в скалах постройки, и крупные – под стать жилищам – насельники-великаны – все жило в привычном ритме, игнорируя близость финала планетного армагеддона. Совсем как когда-то на Земле...

– Соле, очнись, – стряхнула я с себя наваждение, – тебе не пристало погружаться в память планеты. Этот рассказ может быть очень долгим: длиною в твою жизнь, а то и дольше...

Вынырнув из земли, как и планировалось, внутри купола, я несказанно обрадовалась: прекрасный мир был на месте, с той, впрочем, разницей, что вместо ослепительного белого солнца наверху маячили две крохотные луны, самую малость превосходившие по размеру здешние звезды, в обилии населявшие ночное небо. Полюбовавшись некоторое время утонченными ночными пейзажами, я, к своему огорчению, не обнаружила на поверхности планеты ни одного «человека». Это казалось, по меньшей мере, странным. Не слишком доверяя поверхностному осмотру, я включила «ментальный локатор», предварительно отказавшись от визуального наблюдения: с «закрытыми глазами» внимание переставало рассеиваться, фокусируясь исключительно на излучениях встреченных объектов. Однако когда, столкнувшись с повышенными вибрациями, я включала ментальное зрение, оказывалось, что мои старания напрасны – самые высокие токи исходили от тел отдыхающих животных – подобия земных ланей и птиц, мирно почивающих на ветках деревьев.

Ночь на Луневе оказалась короткой. В одно мгновение все ее очарование погасло, как будто некто могущественный нажал невидимую кнопку. И вновь настала непроглядная тьма. Дисциплина ожидания была мне не чужда, однако глупо было транжирить ценную энергию в бездействии.

– Соле, тебе все-таки стоит прислушаться к здешним голосам, – подумала я. – Хотя если ты будешь слушать их все одновременно, то наверняка вскоре станешь одним из них и, скорее всего, не самым радостным.

В несметном числе историй, сохранившихся в «летописи» планеты, хотелось отыскать ту, которая бы мало-мальски поясняла ее нынешнее состояние. Поиск по ключевым образам, в конце концов, позволил мне услышать достаточно, для того чтобы уразуметь: планету постигла катастрофа.

– Малыш, мне очень жаль... – повествовал один из голосов, – я не увижу, как ты растешь... мое сознание постепенно рассеивается. Это плачевное состояние – не исключение, а, похоже, норма... для многих взрослых. Из того, что было раньше, помню только ту страшную вспышку, которая повредила атмосферу. Еще, пожалуй, помню, как впервые увидела защитный купол и удивилась: как он, такой маленький, может накрыть целую планету. Увы, я уже ничего не помню... ни то, как ты появился на свет, ни то, как сделал свои первые шаги... не помню даже тот страшный день, когда анализатор подтвердил, что ты, как и другие дети, из-за мутаций утратил способность общаться с помощью голоса и теперь контактируешь с себе подобными на мысленном плане. Дорогой мой, и все-таки я счастлива... потому что вижу по твоим глазам: ты понимаешь меня. Ты еще такой маленький, но в твоих глазах отражается глубокая мудрость... Я знаю, что, когда окончательно утеряю связь с этим миром, ты, мой милый, сможешь сам позаботиться о себе...

Когда стало казаться, что голос, идущий извне, принадлежит мне самой, а маленькое существо, покрытое светящимися пятнами, необыкновенно близко моему сердцу и дороже его у меня ничего нет, я прервала связь и постаралась очистить ауру от обрывков прилипших к ней чужих энергий. Под действием светлой грусти мое тело успело «обмякнуть», согласованность работы его центров стала давать сбой. Еще немного и я могла, помимо воли, быть втянутой в канал автоматического возвращения.

– Соле, настройся, умоляю тебя. Собери все воедино: чувства, мысли, образы... Миру – мир, миру – мир, миру – мир...

Сотни раз пришлось повторить этот простенький мантрам, прежде чем мое существо приобрело способность к утверждению гармонии высших нервных центров. В ритм повторений как-то очень органично влилось появление картины пробуждающейся ото сна планеты. Белый диск солнца заливал чудесным живым светом красочную панораму растительного сообщества, играл огнями в крохотных кристалликах почвы, рождал ослепительные блики на гладкой бирюзовой поверхности воды. Красота питала, красота вдохновляла на подвиги.

– Что ты творишь, Соле?! Не смей этого делать!

Инструкцией запрещалось близко подходить к инопланетянам и, тем более, касаться их. Однако острое желание вступить в контакт с плазменно пылающими существами угашало всякое благоразумие.

– Соле, инструкция... Соле, очнись... – где-то на периферии моего сознания слабо мигала лампочка здравого смысла. И все же, ни минуты не колеблясь, я ринулась к высокой фигуре и протянула руку, чтобы дотронуться до нее, почти не сомневаясь, что за этим воспоследует вспышка и я сгорю в ослепительном пламени, не оставив и следа на этой удивительной планете.

Да, да, да! В первое мгновение боль, жуткая боль охватила все мое существо, зажала в своих беспощадных тисках сознание. Когда способность мыслить вернулась, мое мироощущение уже поразительным образом изменилось. Блаженство? Всеохватывающая любовь? Нирвана? Пожалуй, нет таких слов, которые могли бы описать это состояние. По мере того как мое тело растворялось в огненной сущности божественного создания, сознание уносилось все дальше и дальше от родной планеты. Исчезло разумение самоценности собственной личности, а взамен пришло несказуемое ощущение единства со всем сущим. Казалось, что я вошла завершающим элементом в план божественного начала, соединившись с ним навеки.

– Вот, Соле, сейчас ты превратишься в настоящее солнце, – искрой вспыхнула не моя, но и не чужая мне мысль. Она-то и «пробудила» меня к обновленному восприятию собственной индивидуальности. Я вновь почувствовала себя отдельным человеком, снова ощутила, что имею тело... Стоп! Тело было не мое... На месте прежнего ментала – утонченно-прекрасной копии тела физического – красовалась человекоподобная огненная оболочка, правда утерявшая внешние признаки пола. И все равно я ощущала себя женщиной, причем до беспамятства влюбленной, которая различала вокруг себя только любовь, только ее проявления...

Теперь я – одна из них. Я – сама любовь. Не жалею ли я о Земле, о путешествиях в другие миры? Ничуть. Теперь я знаю, почему в ночную пору на Луневе никого не застать: звездное небо так и манит нас в полет, а наши тонкоэнергетические тела позволяют нам без труда перемещаться на любой космический объект, будь то планета, комета или даже звезда. Чего жаждем мы, раз продолжаем искать? Что ищу я, если всякое искание суть поиск противоположного начала, а свою недостающую половинку я обрела сразу же, как только она примагнитила и преобразовала меня?

Жажда познания наивысшего, а значит и всех его проявлений, не оставляет меня. Беспредельное искание Красоты заложено в основу мироздания и составляет суть проявления жизни. Все сущее, включая меня, озабочено поисками прекрасного. Создавая новые формы или обнаруживая иное, более совершенное, бытие, мы восклицаем: «Это предел совершенства!» Но скоро убеждаемся в ограниченности этого представления и понимаем, что все лучшее еще впереди. Вдохновленные любовью, мы продолжаем поиск, ставим перед собой новые цели, заглядываемся на новые высоты. Мой единосердный избранник не устает напитывать меня восхищающей мыслью: «О, Соле, жду не дождусь, когда мы оставим этот мир и воспарим в мир Огня! Вот где родина духа!»
ERight вне форума   Ответить с цитированием
Благодарность от:
Рунгуна (11.03.2021)
Старый 21.03.2021, 19:54   #23
ERight
Активный участник
 
Аватар для ERight
 
Регистрация: 29.06.2012
Сообщений: 1,327
По умолчанию Re: Ева Райт - рассказы

Затянувшиеся гастроли





На лице дирижера Тода ван Корна еще цвела радушная улыбка, с которой он провожал последнего почитателя своего таланта, когда в дверь постучали.

– Да-да, – со слабым вздохом отозвался Тод.

В этом вздохе сквозило легкое самодовольство, в нем угадывались демонстративная усталость и тщательно скрываемое нетерпение: «Ну же, входите скорее... Хочу услышать ваши восторженные отзывы...» Однако с появлением в артистической уборной незнакомца все, что недавно тешило ван Корна, отошло на второй план, оттесненное иными, более острыми, впечатлениями. В душу закрадывался холодок тревожащего недоумения, который изнутри шел наружу, расползался мурашками по телу, не позволяя как следует сосредоточиться на разговоре. И пока незнакомец, чье имя мгновенно улетучилось из головы Тода, расписывал несомненные выгоды предлагаемого им гастрольного тура, именитый дирижер силился распознать, что в стоящем напротив мужчине могло вызывать беспокойство. Очки с непроницаемо черными стеклами? Или, быть может, манера говорить? Незнакомец едва открывал рот, а между тем звук его голоса был достаточно громким, не соответствующим «замороженной» мимике его лица.

– Чревовещатель какой-то, – подумал ван Корн, прогнал пару-тройку возникших в связи с этим нелепых мыслей и заставил себя вникнуть в содержание контракта.

Гастрольный договор, и впрямь, сулил немалые выгоды и удобства, и что немаловажно, полную свободу в подборе репертуара – он был настолько хорош, что Тод без колебаний взял протянутую незнакомцем ручку и подмахнул все три экземпляра удалым движением уверенного в себе, удачливого человека. За внешней обычностью стандартных фраз подписанного им документа он никак не мог предвидеть то, что после не раз заставляло его удивляться легкости, с которой он на много времени вперед определил свою судьбу и судьбы сотни своих подопечных.

Примерно через полгода полносоставный симфонический оркестр уже размещался в «личном» транспорте – двухъярусном четырехосном автобусе, загадочно поблескивавшем дымчатыми тонированными стеклами. За ван Корном здесь было зарезервировано целых два кресла: рядом с водителем и одно из первых мест в салоне, так сказать, в «гуще народа». Устроившись для начала непосредственно перед лобовым стеклом, он с удивлением обнаружил, что место водителя занимает тот самый джентльмен, который вел с ним переговоры о гастролях, а теперь в ожидании, пока оркестранты займут свои места в салонах, сидит неподвижно и безучастно смотрит перед собой. Впрочем, о последнем Тод мог лишь догадываться, поскольку рассмотреть выражение глаз своего соседа, по-прежнему скрытых темными очками, не представлялось возможным.

«Хорошо бы вспомнить, как его зовут», – напрягал память ван Корн, стараясь из близких по звучанию комбинаций составить имя, похожее на то, которое ему когда-то называли.

– Не старайтесь вспомнить мое имя, – вдруг послышалось рядом, – называйте меня просто Проводник.

Дирижер не успел никак отреагировать на эту более чем странную реплику – ответ на его мысли, поскольку в это время громоздкий с виду транспорт легко тронулся с места и, быстро набирая скорость, помчался по загородной автостраде. Обладатель немалого водительского стажа, ван Корн был уверен, что автобус, продолжавший двигаться все быстрее и быстрее, едет с запрещенной скоростью. Цифры, мелькавшие на дисплее спидометра, подтвердили его догадку, но едва он открыл рот, чтобы потребовать от лихача вразумительных пояснений, как вокруг потемнело – по-видимому, автобус въехал в тоннель. Тоду стало не по себе. «Это всего лишь тоннель, который скоро закончится», – уговаривал он себя. Однако страх, заставлявший неистово колотиться его обычно спокойное сердце, не проходил. Сейчас ему почему-то казалось, что они уже не едут, а летят. Тревогу усиливал тонкий, едва уловимый его музыкальным ухом писк. Чтобы отвлечься, ван Корн стал насвистывать «Полет валькирий» и, по мере того как нарастал его страх, свистел все громче и фальшивее.

– Надо же, как громко я могу! – удивился он, расслабляясь, когда снаружи посветлело и кромешная темень сменилась, наконец, обычным дневным пейзажем.

Обычным ли? Присматриваясь к зелени, отдающей синевой, к белой кристаллической почве, поражаясь необычной архитектуре зданий, Тод уже собирался засыпать Проводника вопросами, как тот вдруг остановил автобус и механическим, ничего не выражающим голосом, усиленным микрофоном, оповестил пассажиров, что они прибыли на место назначения, а именно в первый гастрольный город.

Недоумение ван Корна росло по мере того, как происходило его знакомство с окружающим. Привыкший, прежде зрительного восприятия, вслушиваться и определять свои отношения с миром на основе аудиовпечатлений, он никак не мог понять, на каком языке разговаривают гостиничные служащие, почему кроме человеческих голосов отсутствуют любые другие звуки: стук каблуков, шум лифтов, развозящих оркестрантов по этажам... Так прислушиваясь и присматриваясь, исследуя и удивляясь, Тод провел время до самой репетиции, которая должна была состояться непосредственно в концертном зале.

– Черт, нужно было отдохнуть, – подумал он, когда очутился за дирижерским пультом на сцене.

Он не понимал, что его сейчас так раздражало: непривычный серо-стальной, «металлический» цвет стен с укрепленными на них пластинами-отражателями, сонные лица музыкантов или здешняя акустика, благодаря которой звук выходил слишком объемным и громким.

– Тише, – заклинал оркестрантов ван Корн. – Мягче!
– Хватит блеять! – кричал он валторнам.
– Прекратить этот кошачий визг! – останавливал он скрипки, неистово стуча дирижерской палочкой по пульту.

По окончании репетиции Тод был вконец измотанным и разочарованным: никогда прежде его оркестр не звучал так скверно. Концертное выступление только утвердило его в этом мнении, хотя публика принимала игру гастролеров благосклонно. После нескольких подобных концертов накануне отъезда им овладело ощущение счастья, как в детстве, когда каждое путешествие сулило неслыханную новизну и освобождение от всего, что обременяло в прошлом. Однако надежда на обновление впечатлений быстро улетучилась, когда все повторилось: ощущение ужаса при прохождении тоннеля, непривычно возбужденное состояние по прибытии и, что хуже всего, еще более сложная акустическая обстановка зала.

– Ответьте мне, что все это значит? – поймал он Проводника перед очередным переездом.
– Я ждал этого вопроса, – не поворачиваясь к собеседнику, отозвался тот.
– Вы знаете, что нарушили контракт? Кто возместит мне и моим музыкантам ущерб, причиняемый этими жуткими ныряниями во тьму? Или, может, это считается нормой – выступление в залах с такой дикой, ненормальной акустикой?!..
– Прошу вас, успокойтесь, – прервал не в меру расходившегося ван Корна Проводник. – Мы готовы повысить оговоренную ранее оплату в два-три раза. И все-таки уверен, что, как только вам станет известна миссия, которую вы выполняете, ваше настроение изменится к лучшему.
– Какая еще миссия? – насторожился Тод.

После мистически беззвучной паузы в разговоре, он услышал:

– Оркестр под руководством Тода ван Корна впервые в истории Земли совершает гастрольный тур по планетам галактики...
– Галактики?!
– Да, концерты так и называются «Музыка Земли».

Галактическое путешествие на автобусе? Иные миры, внешне так похожие на земной? Нет, вполне поверить в это Тод не мог. Но теперь, когда все, что его тревожило, получило такое, пускай и достаточно фантастическое объяснение, текущие неудобства он пытался принимать с бОльшим смирением. Хотя вскоре убедился, что состояние комфорта, покоящееся на привычках, не сообразуется с поразительно разнообразными условиями Космоса. Возможно ли быстро привыкнуть к зеленоватым или отдающим голубизной лицам гуманоидов, в огромных черных глазах которых ничего не отражается: ни восторг, ни равнодушие, ни одобрение? Как угадать в покачивании головами, шевелении длинных «растительных» усиков или непонятных движениях рук, нравится ли им то, что они только что прослушали или нет? Когда же на очередном концерте ван Корн, как ни старался, вообще не заметил никакой реакции публики, словно окаменевшей в своих, напоминающих стоматологические, креслах, он вновь почувствовал, как постоянная душевная напряженность, которая не отпускала его на протяжении уже многих недель, достигает своей предельной отметки:

– Как вы полагаете, это нормально, когда, вместо аплодисментов или хотя бы каких-нибудь хлопков ушами, все молча встают, поворачиваются к сцене огромными хвостатыми задами и так же по-хамски удаляются?!
– Им понравилось, – поспешил успокоить его Проводник.
– Откуда Вы знаете?
– Если бы не понравилось...

Улыбка и жест Проводника красноречиво показывали, что, благодаря своему мастерству и искусству своих подопечных, Тод счастливо избежал участи стать жертвой разъяренных жителей одной из планет Млечного Пути.

После этого случая ван Корн, выходя на сцену, старался как можно меньше обращать внимание на публику. Он целиком сосредотачивался на музыке – родных голосах его старой, доброй планеты и не терял творческого вдохновения, даже когда приходилось играть для похожих на белесую картошку безухих созданий, глупо вращавших своими водянистыми глазами.

– Любезный, поясните мне, чем эта глазастая картошка слушает?
– Ничем. У нее нет слуха.
– ???
– Эта, как вы изволили выразиться, «картошка» тончайшим образом ощущает все вибрации. Она воспринимает их с помощью мембраны, расположенной на уровне сердца.

Зачастую, человек, выбитый из привычной колеи, постоянно находясь в состоянии стресса, начинает ощущать свою привязанность к вещам, чья накопленная годами, приемлемая для него энергетика дарит иллюзию близости к дому как оплоту его существования. Такими вещами Тоду сейчас виделись инструменты оркестрантов. С некоторых пор перед началом репетиции он совершал особый ритуал: подходил к музыкантам, брал в руки инструмент и держал его какое-то время так, будто общался с ним мысленно, или внезапно наудачу извлекал из него случайный звук. Глядя со стороны на его блаженную улыбку, можно было подумать, что он сошел с ума. Однако ни в его трезвости, ни в зоркости сомневаться не приходилось.

– Что за безобразие?! Почему без инструментов?! – возмущался он в очередной раз, заметив, что на репетицию оркестранты пожаловали с пустыми руками.
– Так нам сказал Проводник...

Продолжая закипать, ван Корн с нетерпением ожидал пояснений от своего импресарио, который на сей раз давал их не только дирижеру, но и всему коллективу симфонического оркестра:

– Отныне ваши инструменты вам не нужны. Жители этой и остальных планет, где нам предстоит побывать, воспримут их звучание как очень грубое и невыносимое для них.
– Как же нам играть? – послышались отдельные голоса со сцены.
– Будете играть мысленно, как это умеют делать все музыканты. Мысль, подобно музыкальным инструментам или же человеческому голосу, производит вибрацию – только более тонкую. Сгармонизированные вибрации многих мыслей звучат значительно более изысканно и красиво, нежели звуки любого оркестра.
– Допустим, – сквозь зубы процедил дирижер. – Допустим, каждый из них в заданном мной ритме поведет свою тему. Однако поясните мне, бестолковому, что буду слышать я? Как я смогу проконтролировать то, что нафантазируют эти «монстры» мысли?
– Вот, возьмите, – протянул ему нечто, извлеченное из внутреннего кармана пиджака, Проводник.
– Что это за веревочка? – брезгливо поморщился ван Корн, берясь двумя пальцами за матерчатую петлю.
– Осторожно, на ее конце очень хрупкая мембрана. Она вставляется в ухо. Я постоянно пользуюсь аналогичной для контакта с местными обитателями.

Мембрана, вставленная в ухо Тода, внезапно преобразила для него мир, который зазвучал на удивление прекрасно. Нежное очарование его консонансно сочетающихся звуков, наконец, позволило ван Корну расслабиться. Каково же было его изумление, когда он впервые услышал то, что напевали про себя его музыканты! Вспышка его гнева грозным шквалом обрушилась на их головы. Стуча кулаком по пульту, он в запале выкрикивал:

– Я не хочу знать, что творится у вас в головах! Мне не нужны все эти мысли о сладком сне, о ваших заботах и прочей дребедени! Я хочу слышать музыку, только музыку! И если теперь нечему петь в ваших руках, запеть должна душа!

С первой репетиции ван Корна унесли на руках, с мокрой тряпкой на лбу – у него случился приступ мигрени. И дальше, вплоть до самого концерта, его состояние было близко к истерическому: местная музыка и музыка его оркестра были несопоставимы. Он уже думал было отказаться от выступления, как вдруг ему в голову пришла спасительная мысль: пусть каждый оркестрант, воспользовавшись его мембраной, услышит звучание этого мира, а потом будь что будет...

Концерт отыграли сносно, в конце концов, по-ученически чисто, без помарок. Воображая о впечатлении, которое производила их игра на инопланетян, Тод гнал прочь рвущееся наружу смутное беспокойство, «запечатывая» его спасительным: «Вы сами этого хотели». Подразумевалось, что слушатели добровольно пришли, чтобы ознакомиться с исполнительским мастерством оркестра, прибывшим с более низкой по вибрациям планеты.

Убедившись, что и второй, и последующие концерты собрали полные залы, ван Корн и вовсе успокоился, но требований своих не смягчил. Теперь, когда отсутствовали всяческие похвалы, когда в артистические уборные не приносилось ни единого цветочка, когда деньги за гастроли уже лежали в земном банке, зачем ему было так выкладываться самому и мучить своих подопечных? Спроси его об этом, он ответил бы просто: «Ради музыки». Музыка, которая не оставляла Тода ни днем, ни ночью, наполняя душу восторгом, замещала все: и дружеское общение, и мысли о земном, и прочие жизненные подробности. Из-за нее он даже ссорился со своими лучшими друзьями – первой скрипкой и контрабасом. Только во время переездов в нем просыпалось сожаление о своей нетерпимости к ближним и нередко, воспользовавшись автобусным микрофоном, он адресно просил прощения у тех, кого обидел, а затем у всех, перед кем забывал извиниться. Оркестранты считали его чудаком и прощали многое. Привыкнув к его чудачествам, они не слишком удивились, когда во время последней поездки дирижер вдруг влез на сиденье и с помощью металлического уголка своего «дипломата» разбил стекло, пытаясь через образовавшийся пролом выбраться в беспросветный мрак тоннеля.

Когда ван Корн пришел в себя, в его голове замелькали десятки вопросов, среди которых доминировал один: как он очутился в этом странном, а главное беззвучном, месте. Именно об этом он сразу же поинтересовался у Проводника, когда тот предстал перед ним воочию.

– Сам знаешь, – последовал бесстрастный ответ.
– Это планета или то, что называют «чистилищем»?
– Сам знаешь...

В сумеречном свете не то сулившем рассвет, не то скорое наступление ночи Тод вдруг разглядел то, чего никогда не видел прежде – глаза Проводника: они были без радужки, в них отсутствовали зрачки, и только вспышки света, его нарастание и убывание указывали на наличие у собеседника зрения.

– Я так и знал, что ты – инопланетянин, – подумал ван Корн, но вслух заговорил об ином:
– Меня выбросили из автобуса? Да?
– Да.
– Ага, – обрадовался Тод тому, что хоть что-то сумел вспомнить самостоятельно.

Однако уже следующая догадка погасила его радость:

– Значит, вот как... За все мои для них старания?
– Да.
– Ты, что, робот, – твердишь одно и то же?
– Сам знаешь...

Тут ван Корн задумался: уж не плод ли его разгулявшегося воображения визави, так похожий на Проводника?

– А может, меня никто и не выбрасывал? – хитро прищурившись, заглянул он в его лунно-каменные глаза.

Услышав очередное «да», Тод рассердился и вяло ткнул Проводника кулаком в живот. Каково же было его удивление, когда рука, беспрепятственно проникнув в тело, легко вышла наружу с противоположной стороны. Ван Корн отдернул руку и с досадой произнес:

– А-а, пошел ты...

В тот же миг его единственная надежда на получение хоть какой-то информации исчезла: призрачная фигура Проводника бесследно растворилась в воздухе.

Долгие часы, а может и дни, Тод бродил по красивой, но абсолютно пустынной местности, то разговаривая сам с собой, то напевая знакомые мелодии. Однажды он дошел до водного простора, ультрамариново-синее волнение которого пробудило в нем творческие порывы, заставив такт за тактом вспомнить партитуру «Симфонии моря». По мере того как он задействовал ту или иную группу музыкантов, тот или иной инструмент, их партии уже самостоятельно продолжали звучать в пространстве, щедро насыщая его истосковавшийся по музыке слух. Но самое чудесное случилось чуть погодя, когда над водной гладью, словно на сцене, появился... оркестр.

Теперь ван Корну уже не нужно было бесцельно блуждать по опостылевшим пригоркам. В любой момент он мог «собрать» своих музыкантов, чтобы исполнить любой шедевр из собственного репертуара. С удовлетворением отмечая про себя безупречность этого исполнения, он порой нарочно допускал неточность и тогда, давая волю своей фантазии, пускался в пространные объяснения, как нужно играть то или иное место. «Терпеливо выслушав» дирижера, оркестранты затем исправляли ошибку, и все шло как по маслу, до очередного приступа воображения их руководителя. Нужно заметить, что Тод, как никогда ранее, дорожил их, пускай и призрачным, обществом – не потому, что они всегда были готовы исполнить все его «музыкальные прихоти», но оттого, что, наконец, осознал, как любит этих талантливых и не очень, удачливых и не слишком, но несомненно близких ему людей. Жалко было лишь то, что он не мог поговорить с ними, спросить их мнение, узнать, что их заботит, радует...

Однажды поутру ван Корн открыл глаза и сразу же увидел, унюхал и услышал целый спектр нового – дисгармоничную смесь земных энергий, от которых уже давно отвык. Он поспешил восстановить свой статус спящего и решил привыкать к окружающему постепенно. Для начала стоило вспомнить, как он здесь очутился. Память услужливо «раскопала» эпизод, в котором, как и во многих ему подобных, Тод ощутил неприятное нытье под ложечкой при въезде в тоннель. На сей раз страх «заговорил» с ним. Совершенно невыносимым показалось то, что он должен навсегда покинуть эти волшебно звучащие миры. Может, если тоннель еще не закончился, он сумеет вернуться?..
Воспоминания были прерваны громкими человеческими голосами, прислушиваясь к которым ван Корн уразумел, что речь идет о нем:

– Я считаю, что его спас Пепичек. Он первый заметил...
– Нет, это Шоня-контрабасист схватил его за ногу и потянул назад так сильно...
– Да уж, чересчур сильно. Из-за этого Тод упал и ударился головой...
– Не спорьте. Главное, что он остался жив. Помните, когда мы гадали, жив он или умер, он начал пальцем отбивать ритм?
– Наверняка дирижировал...
– Конечно, после десяти дней наших круглосуточных молитв мог бы и вернуться...
– А знаете, мне его не хватает, хоть он и псих изрядный. Я его даже люблю...
– Кто ж его не любит?

– А я вас всех как люблю! – вдруг «ожил» ван Корн и, не давая своим подопечным опомниться, заявил:

– Первым делом, когда выйду отсюда, – составлю новый договор о гастролях... по соседней галактике.
– И не стоните, пожалуйста, как школьники, которым урок физкультуры заменили математикой! Отныне мы будем играть лишь ментально, без помощи инструментов.
– Кто не согласен, пусть отправляется в похоронный оркестр. Кто согласен, получит сверхчувствительную мембрану – уж я об этом позабочусь.

– Нужно только дождаться Проводника...
ERight вне форума   Ответить с цитированием
Благодарность от:
Рунгуна (22.03.2021)
Старый 31.03.2021, 18:28   #24
ERight
Активный участник
 
Аватар для ERight
 
Регистрация: 29.06.2012
Сообщений: 1,327
По умолчанию Re: Ева Райт - рассказы

Хром и синица





Первые крылья мне подарили, когда я учился в начальной школе. Стоило их оставить в комнате без присмотра, как Щен, у которого в этот период происходила смена зубов, изгрыз края одного из них. Этот дефект не укрылся от зорких глаз моих одноклассников, и они прозвали меня Хромокрыл, сокращенно – Хром. Подозреваю, однако, что причиной, по которой я получил это прозвище, послужило мое достаточно неуклюжее перемещение в воздухе, а вовсе не поврежденное крыло. Немного погодя с помощью этих же крыльев я уже летал, как птица. Преувеличиваю. Это сейчас я летаю совершенно свободно и на достаточно большой высоте. Не то что Синица. Она только-только поднимается на несколько метров выше самого высокого небоскреба, как сразу же пускается в горизонтальный полет, наблюдая течение городской жизни и приветствуя подружек, которые попадаются на ее пути.

Как я уже говорил, мой полет проходит на расстоянии нескольких километров над землей в холодном, разреженном воздухе. Чистая атмосфера и практическое отсутствие встречных помогают сосредоточиться на наиболее важных для меня вопросах. Например на том, что связывает нас с Синицей. Какие точки соприкосновения могут быть у меня – любителя Вагнера и Шопенгауэра – и Синицы – ярой приверженки попсы и женского чтива? Что общего может быть у людей, которые никогда не могут спокойно договориться о высоте полета?

Холод забирался за воротник рубашки, бодря и заставляя двигаться живее. Крылья, легко подчинявшиеся малейшему посылу мышц рук, исправно несли меня по небу, обещая в скором времени доставить на службу. Мысль, работавшая четко и непредубежденно, не встречала препятствий со стороны чувственной сферы. Словом, все шло как обычно. До тех самых пор, пока... передо мной не появился человек. Обычный мужчина в светлом костюме, только ... без крыльев. Он стоял, нет, пожалуй висел... И все же лучше сказать «стоял», хотя его ноги не имели под собой опоры. Я спросил его, что он здесь делает. Он ответил, что сторожит проход в иной мир. Это было очень странно. В чистоте, или точнее пустоте, неба ни о каком проходе не могло быть и речи. Я набрался наглости и спросил:

– А мне туда можно?
– Можно, – ответил он и посоветовал закрыть глаза.

Ну что ж, открыв их, я убедился, что все вокруг переменилось. Теперь я находился на пустынном песчаном берегу в непосредственной близости от спокойной водной глади. Ее темное полотно простиралось так далеко вперед и в стороны, что создавалось впечатление, что передо мной море или даже океан. Стоило отвернуться от монотонной панорамы, как сразу же я был встречен пленительной улыбкой небольшой тенистой рощицы. «Как нельзя кстати в такой солнечный день», – подумал я и направился к зеленому оазису. Однако по дороге еще одна мысль пришла мне в голову: «Интересно, как живут здесь люди?» Хотите верьте, хотите нет, но уже в следующее мгновение впереди была не группа невысоких мелколиственных деревьев-подростков, а зеленые холмы, чей нарядный травянистый покров мог соперничать с сиянием изумрудов, а в низинке – аккуратные белые домики с темно-красными крышами. Дверь, которую я толкнул, тоже была красной. Она вела в светлое просторное помещение, где из мебели не было ничего иного, кроме мягких пуфов и ярко окрашенных кубообразных предметов. Зато повсюду – на окнах, подставках и просто на полу – стояли вазоны с цветами, привносящие в это лаконично обставленное жилище атмосферу свежести и непосредственности. «Любопытно, кто здесь живет?» – подумал я. Едва эта мысль осенила своим присутствием скромную обитель моего мозга, как тут же я обнаружил, что стою на дороге перед юной девушкой, одетой в бело-розовое воздушное платье.

– Что же это у вас тут происходит? – возмутился я. – Какие-то спонтанные перемещения, постоянно ускользающие пейзажи...
– Ничего странного, – пожала плечами девушка. – Просто ход поезда.
– Ход поезда?
– Ну да, такой же эффект. Когда поезд движется, то может казаться, будто едет не он, а все, что за окнами. Мир этот стабилен – так же, как и тот, откуда ты пришел. Скачет твоя мысль, увлекая тебя вслед за собой.
– Значит, ты живешь в том доме, – сообразил я и, дабы опередить очередную внезапную перемену мысли, засыпал девушку вопросами: «С кем ты живешь? Где учишься? Где работаешь?»

Место, куда я перенесся далее, являло собой зал со стеклянными стенами, высокими арочными окнами и светопроницаемым куполообразным потолком, отчего потоки слепящего света свободно пронизывали его сверху донизу. Кому-то это могло не нравиться, но тем существам, которые находились в маленьких разноцветных колыбельках, общение со светом было явно по нраву. Они нежились под легкими кисейными покрывальцами, время от времени выставляя свои пухлые ручки и ножки наружу. Между колыбельками ходила моя недавняя знакомая, позванивая колокольчиками, привязанными к ее поясу, и, наклоняясь к младенцам, что-то нашептывала им на ушко. Тех, чье беспокойство не унималось, она брала на руки, лаская и баюкая.

Уж и не знаю, о чем подумал, но неожиданно девушка, нянчившая малыша, подошла ко мне и протянула крошечное, прикрытое мягкой пеленкой тельце. Не имея ни малейшего опыта обращения со столь деликатными миниатюрными живыми существами, я тотчас же прижал его к груди. И если бы когда-нибудь я отважился дать интервью по поводу того, что при этом почувствовал, то мог бы абсолютно объективно утверждать, что сердце мое, до этого бывшее привычной и малозаметной принадлежностью, сейчас нашло особый темпоритм, одарив меня фейерверком удивительных эмоций. Отныне в его стране царила атмосфера любовной неги; по-птичьи звонкоголосая, его песнь заполняла благоухающее пространство души, славя беспредельность любви, бесконечную красоту ее проявлений. О, как я любил в этот момент все, чего касался мой взор!..

То, что произошло после, было так же неожиданно, как если бы над ухом кто-то прокричал: «Ваше время истекло!» Я почувствовал, что стремительно падаю вниз, и осознал: в этот утренний час я вернулся в необъятные просторы голубого неба, где ни давешнего стража, ни следов какой-либо иной аномалии не замечалось.

Выровняв полет, я тут же обратился к сердцу: «Тук-тук, отзовись. Как ты сейчас?» Сердце было на месте. И в нем еще теплился зажженный любовью огонь, жил его удивительный рассказ о том, что любовь может быть обращена ко всему сущему, стирая извечное «нравится-не нравится», выявляя в нем своим лучом признаки красоты.

Когда вечером я нашел время приласкать Синицу, она почуяла в моем взгляде и прикосновениях ту необычайную притягательность, которую сообщает им аромат цветка, расцветшего в груди, и приложила максимум усилий, чтобы вызвать во мне страстное желание овладеть ее телом. А когда поняла, что ее чары не действуют, рассердилась. И в грации танцевальных па, и в ее глазах, полных нежности, а потом и гнева, мне виделся свет – любимый мной трепет ее души. Я сидел на полу и наблюдал, как она танцует, потом, как укладывается в постель, и ощущение праздника не покидало меня. Мое чувство сейчас изливалось полно, свободно, независимо от того, как оно принималось возлюбленной.

Утром она все еще дулась на меня, однако позволила себя уговорить: лететь на работу вместе, в «моем» небе. В дороге она беспрестанно жаловалась то на холод, то на то, что ей трудно дышать, но когда увидела стража, в одночасье умолкла. Ее удивление было так велико, что она безропотно ждала, пока я испрашивал разрешения на проход в иной мир вместе с подругой, и послушно закрыла глаза, когда ее попросили об этом.

Не знаю, что на меня нашло, но вместо того, чтобы устремить мысль к цели нашего путешествия, я подумал, что надо бы испытать Синицу, а заодно и самому пройти тест на самообладание. «Сейчас мы очутимся в самом мрачном... самом ужасном месте», – вообразил я, и сию же минуту мы, действительно, оказались в полном мраке.

– Хром, куда ты меня притащил? – встрепенулась Синица.
– Погоди, тут кто-то есть.

В темноте слышались вздохи, прерывистое частое дыхание. Синица, явно испуганная, прижалась к моей спине всем телом, умоляя сейчас же найти выход. Мне тоже было не по себе. Не потому, что я боялся стать жертвой коварства узника или узников этой темницы, но оттого, что страх и безнадежность, разлитые во мраке, были не менее разительны, чем те, что возникают при встрече с потусторонним.

– Кто здесь? – спросил я глухим, сдавленным голосом.
– Это я, Мот, – пленник своей совести, – ответили мне с тяжким вздохом.

«Что делал здесь тот, кто способен был осмысленно отвечать, а значит и мыслить, кто в любую минуту мог избавиться от этого ужаса?» Объяснение, полученное на этот вопрос, поразило меня:

– В этих стенах, которые способны притягивать и отражать волны негативных мыслей и эмоций, я изживаю то, что накопил за всю жизнь.
– Но если стены отражают всю эту гадость, как можешь ты изменить движение колеса негатива?

Стон вырвался из горла Мота:

– Могу. Я должен превратить морок в свет. И я сделаю это...
– Все, я больше не выдержу! Я сейчас умру! – раздался у меня за спиной отчаянный крик Синицы.

Что лучше всего излечивает от страха, нежели красота? Что быстрее приводит в равновесие, нежели приятное глазу?

– Посмотри, птичка моя, какая травка, какие домики, какие... – удерживал я за плечи все еще дрожащую Синицу.

Постепенно ее волнение пошло на убыль, и, рассматривая прелести пейзажа, она заявила: «Хочу домой!» На самом деле, она так не думала, потому что новый поворот ее мысли перенес нас, отнюдь не к нам домой, но... в помещение огромного магазина.

– Синица, детка, мы опоздаем на работу, – попытался отвлечь ее я от предмета ее мечтаний – голубого мохерового пуловера с белым меховым воротничком.

Но она уже деловито осведомлялась у продавца о стоимости облюбованного ею сокровища. А когда узнала, что все, что она видит здесь, можно получить бесплатно, живо набрала два внушительных размеров пакета, не отдавая отчета, как полетит со всем этим добром дальше.

Донельзя обрадованная, Синица была полностью сосредоточена на переживании своей удачи, и потому не составляло труда переместить ее туда, куда изначально стремился я всей душой – к младенцам.

– Смотри, – призывал я ее открыть зажмуренные от яркого света глаза. – Смотри, какое чудо!

Синица смотрела на малышей с недоумением – словно попала в очередной торговый зал, где ей на выбор предлагали нечто совершенно бесполезное. Все еще не теряя надежды приобщить ее к дивному откровению любви, я предложил:

– Попроси, чтобы тебе принесли младенца. Подержишь его на руках...

Но в ответ прозвучало капризное:

– Где мои пакеты? Немедленно отведи меня в магазин!

Сегодня я летел не слишком быстро. Сегодня было о чем подумать. В этот день исполнялось ровно три года с тех пор, когда я в последний раз видел Синицу. Та же годовщина была связана и с другим – не менее важным в моей жизни событием – усыновлением Мура. Три года назад, когда я вновь принял на руки младенца, я осмелился спросить у девушки в бело-розовом платье:

– Я могу его взять с собой?
– Можете.

Господи, каким счастьем было общение с Муром – этим неисчерпаемым источником радости! Сколько мудрости почерпал я, соприкасаясь с миром его сознания! И вот сегодня...

– Эй, постой! – нагонял меня кто-то слабосильный.

Я обернулся. Позади, усиленно работая руками, летела Синица. Ее полуоткрытый рот жадно ловил воздух. Когда она поравнялась со мной, в ее глазах я увидел страх. А еще в них читалось ожидание. Мы не сказали друг другу ни слова. Нас, молчащих, безмолвно встретили у прохода в иной мир и, не проронив ни звука, пропустили в его сферу: за три года ежедневных посещений меня считали здесь своим.

Мы застали Мура играющим у того самого сказочно красивого дома, где с самого рождения он проводил большую часть дня, пока я был на работе. Я старался не подавать вида, что волнуюсь.

– Познакомься, Мур, это твоя мама – Синица.
– Как жалко, мама, что ты пришла так поздно...

Его голосок дрожал, и я понял, какое он принял решение.
Наверное, у меня был жалкий вид, потому что и без того большие глаза Синицы вдруг распахнулись еще шире и в них появилось выражение боли и сострадания.

– Ты знал заранее? Ты сразу знал, что в три года эти дети могут выбирать? – переживала она.

Я утвердительно кивнул головой. По щекам Синицы потекли слезы. Она уткнулась мокрым лицом в мои протянутые к ней ладони и, безудержно твердя: «Бедный, бедный...», продолжала всхлипывать. Напротив, я чувствовал странное умиротворение. Сейчас мое сердце вмещало и ее покаянные слезы, и лепет Мура, который, обнимая мои ноги, обещал, что, как только научится летать, обязательно станет навещать маму и папу, и последний взгляд на сказочный хрустальный теремок...

Дома Синица привычно сунула ноги в свои мягкие голубые тапочки, и лишь теперь я заметил, что на ней надет голубой с белым воротничком свитер, приобретенный в памятный день нашего расставания.

– Хром, ты только ничего не говори, – опередила она мои расспросы. – Я тебе сейчас скажу самое главное.

Она подошла к окну, где по настоянию Мура, произрастали его любимые цветы, и, снимая пальцем пыль с узких глянцевых листьев, заговорила:

– Поверь, Хром, я всегда тебя любила. Я умею любить. Но раньше мне не хватало терпения выслушать голос твоего сердца и раскрыть свое для отдачи. Меня всегда увлекало активное действие и получение сиюминутной пользы. Сейчас я слышу наши сердца.

– И о чем они тебе говорят? – подошел я к ней.
– Они говорят... – голос Синицы срывался, – говорят мне, что ты тоже любишь меня. И что ты хочешь... чтобы у нас был свой маленький...

Синица повернулась и посмотрела мне прямо в глаза.

– Эх ты, где ты была три года назад? – мог я с полным правом спросить ее сейчас, ощущая ослабевший магнетизм наших чувств и боль при упоминании о ребенке...

Но вместо слов я достал из нагрудного кармана прядь волос Мура – драгоценное свидетельство моей утраченной радости – и вложил этот знак моего к ней доверия в ее руку. Это значило:

– Да, я готов снова принять тебя в свое сердце и дарить тебе его ласку, я готов стать твоим ближайшим другом и помочь тебе растить детей. Ибо не из-за кого-то истинно любящий раскрывает свое сердце, но ради самого сердца, ищущего, на кого бы ему пролить свет своей любви.
ERight вне форума   Ответить с цитированием
Благодарность от:
Рунгуна (02.04.2021)
Старый 07.04.2021, 15:24   #25
ERight
Активный участник
 
Аватар для ERight
 
Регистрация: 29.06.2012
Сообщений: 1,327
По умолчанию Re: Ева Райт - рассказы

Новая песня



– Что видишь? – на ладони Ментора появилась прозрачная призма.
– Высокую гору, – ответил Эл.
– А ты?
– Гору и человека, стоящего на вершине, – сказал Тул.

Ментор вернул кристалл в область сердца. Призма, подобно драгоценному камню, заиграла множеством разноцветных искр, вспышки которых озарили фигуру Ментора разновидными светами.

– Что видите теперь?
– Свет, – с трудом выдавили из себя Эл и Тул.

Мощный поток энергии, исходящий из сердца Ментора, вошел в их естества, требуя немедленной ассимиляции. Временно затмив внешние оболочки сознания, он насытил его сокровенную суть универсальной энергией Великого Единства. Немного погодя затуманенные взоры прозелитов прояснились – усвоение было завершено. Тогда Ментор сказал:

– Идите и несите Свет!

Эл и Тул прошли сквозь тело ледяной пирамиды, неохотно покидая Ментора в его исконном месте обитания. Теперь они в полной мере были подготовлены к выполнению очередного задания и привычно объединили сознания. Сведение внешних оболочек в единую сущность – Литула – как именовали они свой союз – было делом техники.

На рассвете, когда аметистово-лазурное зарево осветило Кристальные горы, Литул покинул родную планету. Пережив трудное мгновение вхождения в атмосферу низшего мира, он затем свободно проник сквозь толщу твердых горных пород в подземное хранилище, в холодных залах которого имелось немало неодушевленных человеческих оболочек. Остановив свой выбор на функционале женского пола, Литул проник в него и некоторое время оставался без движения: следовало насытить огнем сознания его системы, настроив их согласованную работу в ритмах Великого Единства. Гораздо более простой оказалась процедура облачения функционала в защитный покров. Строгий серый костюм и белая с открытым воротом блуза подчеркивали гармоничность его телосложения и миловидность молодого свежего лица.

Когда женщина с бейджем "Литул Праймери – старший советник" появилась на заседании Международной ассамблеи, никто не выказал удивления. Взгляд ее лучистых серых глаз был настолько доверительно прост, что всем казалось, будто они знакомы с ней уже долгое время. Устроившись в первом ряду, в непосредственной близости от кафедры докладчика, Литул углубился в наблюдение за течением мысли выступавших. Речь шла о трудноразрешимой для землян проблеме: необходимости ограничения роста населения планеты и вместе с тем недопустимости прерывания построения тел нарождающихся людей. Если бы Литул умел огорчаться, его бы изрядно расстроила ограниченность видения этих человекообразных. Однако призванный нести свет знания, он всегда действовал конструктивно, исключительно бережно расходуя энергию Единства. Именно насущности ее осознания он и посвятил свое выступление.

– То, что вы выдвигаете в качестве причины неконтролируемых зачатий, а именно безотчетное влечение людей противоположного пола друг к другу, на самом деле имеет более глубокое основание.

Пауза. Литул скользнул взглядом по залу, обнаруживая наиболее настроенный на принятие его ментальных вибраций центр, – молодого мужчину в синем костюме. Тот сидел, слегка подавшись вперед и, казалось, ловил каждое слово, каждый энергетический посыл. Ориентируясь на этот "резонатор" зажигательного состава своей речи, Литул продолжил:

– Энергия Единства, воспринимаемая как любовь, – вот то, чего ищет, чего жаждет всякий: мужчина и женщина, старик и ребенок. В течение жизни он не раз находит ее изумительные проблески и подменяет источник ее получения – Великое Единство – видимой причиной. Ни мужчина, ни женщина сами по себе не являются творцами окрыляющего их чувства. Каждый из них – всего лишь более или менее чистый проводник Единой Энергии. Такими же проводниками они являются и для своих детей. К сожалению, не многих живущих можно назвать постоянно действующими, бездефицитными носителями энергии любви. Зачастую, люди стремятся отнять друг у друга то немногое, что имеют. В то же время игнорируя возможность получения ее из единого Источника.

– Вы хотите сказать, что в любом месте, в любое время мы по своему желанию можем получить доступное нам количество любви? – пришел из зала опутанный паутиной скептицизма вопрос.
– Вот именно!
– Но это же абсурд! И вы это сами знаете.

Литул заставил свой рот растянуться в легкой улыбке и так – без видимого напряжения – заговорил:

– Сжавший губы – не напьется, закрывший уши – не услышит, отяготивший сердце предрассудками – не допустит до себя лучи солнца любви.

– Уважаемая, – поднял карточку пожилой человек со слуховым аппаратом, – можете ли вы каким-то образом продемонстрировать нам вседоступность указанной вами энергии?

Литул приложил свою изящную маленькую руку к сердцу и попросил присутствующих сделать то же самое. Намереваясь помочь им воскресить забытое чувство радости, он предложил каждому вспомнить о лучшем моменте его жизни.

Наслаждение, восторг, полную непротиворечивость чувств испытывали все, кто присутствовал в зале. Сознание Литула, силой преданности объединившись с сознанием Ментора, создавало в образовавшейся батарее мощный ток лучистой энергии. Его циркуляция порождала поле огромной напряженности, распространяясь на многие десятки метров кругом. Фиолетовое пламя проникало в сердца, насыщая их полнотой любви и единства со всем сущим.

Первой преодолеть эйфорическое состояние решилась председательствующая на заседании темнокожая женщина. Она неуверенно нажала на кнопку звонка, побуждая заседающих вернуться к текущим делам, а затем обратилась к Литулу:

– Прошу вас, старший советник, перейдите к нашей основной теме и сформулируйте свои предложения.

Литул немедленно отреагировал на замечание. Вновь сосредоточив огонь своего внимания на мужчине в костюме индиго, он заговорил:

– Итак, чтобы преодолеть взаимные претензии полов и животную приверженность к наслаждениям, каждый человек должен уяснить, что не кто-нибудь извне, но он сам есть приемник Единой Энергии. И общение, и взаимодействие с другими людьми для него должно быть подчинено главной цели – распространению и умножению Любви.

Они были озадачены и заинтересованы, они верили и не верили. По их глазам и вопросам Литул понимал, что усвоение того, о чем он сейчас говорил, – дело будущего. Однако зерна знания были заложены, а значит, его миссия выполнена.

Прежде чем окончательно покинуть это важное для землян место, Литул спустился во внутренний дворик, где, как он успел заметить, между заседаниями любили прогуливаться участники Международной ассамблеи.

Первым свою беззвучную песнь любви он посвятил цветам – этим наилучшим аккумуляторам Единой Энергии. Едва потекла ее возвышенная мелодия, благоухание роз усилилось, зеленые еще бутоны налились краской, а окрашенные – расцвели. Они любовно вторили каждой вибрации, запоминая все оттенки и нюансы своей новой, по-неземному прекрасной песни. Потом настала очередь хвойных, способных весьма эффективно накапливать на острие своих иголок драгоценную силу Единства. Они были долговечнее роз, хотя и не столь утонченны – поэтому песня, которая звучала для них, была проще. Однако и эта незатейливая мелодия заставляла трепетать каждую иголочку, каждую ветвь, записываясь навечно в живой памяти величественных деревьев.

Со стороны могло показаться, что молодая женщина молится. Экстатическое выражение ее лица и молитвенно сложенные руки в течение длительного времени вызывали у мужчины в синей паре крайнюю нерешительность. Приблизиться к ней он осмелился, лишь когда она повернулась, чтобы уйти. Встретившись с ее дивно сияющими глазами, он уже не мог оторвать взгляда, теряя остатки воли под их магнетическим воздействием.

– Прошу вас, разрешите пройти, – попросил Литул.
– Постойте, я хочу…

Но Литул оборвал говорившего:

– Знаю, вы неплохо уяснили то, о чем я недавно говорила. И теперь не должны рассчитывать на получение от меня новых порций энергии.
– Но я тоже… непременно… – схватил его за руку мужчина.

Не пытаясь высвободиться из цепкого плена, Литул повел пылкого поклонника в дальний угол двора, где за великолепными кустами роз скрывалась одинокая скамейка. Чтобы предупредить порывы мужчины к телесному сближению, ему пришлось прибегнуть к своего рода гипнотическому воздействию.

– Закройте глаза и сидите молча, – приказал он.

Постепенно ум мужчины успокоился, и перед его внутренним взором предстала прекрасная незнакомка. Сейчас от ее гармоничной фигуры веяло холодом. Ледяными змейками заползал он в сердце, заставляя его на мгновение замирать, а после возобновлять работу в каком-то странном, незнакомом ритме. Тяжело привыкая к новым ощущениям, мужчина отстраненно наблюдал за неуловимыми изменениями прельстившего его облика. Между тем, тот становился все прозрачнее, по мере таяния обнаруживая две скрытые в нем призрачные фигуры.

– Я – Эл, а я – Тул. Вместе мы – Литул, – завибрировали их голоса.

Высокочастотная вибрация неприятно резанула внутренний слух мужчины. Его способность к критическому восприятию происходящего, ничуть не умаленная состоянием общей заторможенности, заставила его отреагировать:

– Зачем вы здесь?
– Мы работаем в рамках общей эволюционной программы, направленной на ускорение восприятия землянами новых аспектов Единой Любви.
– Значит, холодный расчет…

Голоса как-то странно задребезжали – наверное, смеялись, а затем более членораздельно произнесли:

– Любая новая энергия, обладающая более высокой частотой, кажется вначале чуждой и трудной для восприятия. Но после, когда она трансмутируется центрами принявшего ее, ему открываются новые стороны Единого.
– Значит, гуманная миссия, – решил землянин и… очнулся.

Он с удивлением обнаружил себя во дворе здания Международной ассамблеи и, рассчитывая на благосклонность своей памяти, попытался осознать, что привело его сюда. Однако память не отвечала на усиленные попытки вспомнить что-либо помимо событий в зале заседаний, заставляя его растерянно оглядываться по сторонам. Внезапно его внимание привлек роскошный куст бледно-розовых дамасских роз. Вспышка непроявленного знания – узнавания без слов – осенила его смущенную душу. Он смотрел на розы, не отрываясь, – как смотрят в глаза любимой: не пытаясь добиться оформления мысли, но лишь направляя ее течение в единое русло вечного потока любви. В эти мгновения, незаметно для него самого, в нем формировалось новое понимание красоты. Не иначе как розовый куст учил его своей новой песне, напетой ему Литулом – гостем из далекого мира.
ERight вне форума   Ответить с цитированием
2 благодарности(ей) от:
Орион (09.04.2021), Рунгуна (07.04.2021)
Старый 14.04.2021, 16:54   #26
ERight
Активный участник
 
Аватар для ERight
 
Регистрация: 29.06.2012
Сообщений: 1,327
По умолчанию Re: Ева Райт - рассказы

Запредельная ласка




– Принесешь запредельную ласку.
– Принесу.
– Ни перед чем не остановишься.
– Не остановлюсь.
– Поклянись.
– Клянусь.

Саяна вышел из дворца. Стеклянные ступени горели огнем, полнясь закатным ализариновым светом, оседавшим в глубине сгустками цвета бычьей крови.

– Пойдем, – похлопал он по широкому плечу низкорослого угрюмого человека.
– Что, опять – "иди туда – не знаю куда"? – проворчал угрюмый.
– Хуже, Диан. Теперь еще и "принеси то – не знаю что". Скажи, что может означать "запредельная ласка"?

Диан сердито сплюнул себе под ноги.

– По запредельным штучкам у нас дурочка спец. Пойдем у нее узнаем.
– Пойдем, – машинально повторил Саяна и обернулся: сейчас ступени дворца показались ему черными, а сам дворец гиперболизировано огромным склепом.

Дурочка сидела на крыльце, любуясь закатом. У ее ног лежал козлик, а на руках, свернувшись клубочком – белый котенок.

– Смотрите, – обращалась к ним девочка, – там, на солнышке, огненный козлик играет с огненным котенком. Солнечный песочек легонький. Когда они бегут по нему, он отрывается и летит далеко от солнышка. Каждый длинный лучик – прыжок солнечного козлика, каждый короткий – тамошнего котенка.
– Эй, дурочка, знаешь, где искать запредельную ласку? – приблизился к ней Диан.
– Сами не найдете.
– Тогда собирайся, покажешь!
– Я уже собранная, – улыбнулась девочка. – Вот только козлику веревочку на шею привяжу, а котенка в корзинку посажу.
– И не вздумай зверинец с собой тащить! – погрозил ей Диан.
– Без них не пойду, – спокойно заметила девочка и полезла в карман фартука за веревкой.

******

– Послушай, Диан, третий час идем, а ты все "дурочка" да "дурочка" – уши вянут. Давай ее по имени звать.
– Дурочка, как тебя звать-то? – брезгливо морщась, поинтересовался Диан.
– Дурочка, – простодушно ответила девочка. – Так все зовут.
– Мы будем звать тебя... – задумался Саяна и замолчал, вглядываясь в водоворот ночной темноты, постепенно втянувший в свою воронку остатки дневного света. – Огонек...
– Тоже мне, сопливый огонек, – хмыкнул Диан.
– Огонек, говорю, впереди! – прикрикнул на него Саяна.

******

Внутри гостевого домика было вдоволь мест, где можно было уединиться и отдохнуть.

– Как миленько! – обрадовалась девочка, отворяя дверь в маленькую опрятную комнату. – Здесь будет хорошо козлику и котеночку. Она поставила корзинку на мягкий коврик и, свернувшись калачиком, прилегла рядом.
– Слушай, как тебя там? Дурочка... или Огонек. Ты, что на полу собираешься спать?
– Здесь удобно. Сюда упадет первый луч солнца. Он согреет меня своим поцелуем и, может быть, шепнет, где искать запредельную ласку. Кто, кроме солнца, умеет так приветить всякого, обращенного к нему лицом?

******

– Давай, Огонек, колись. Что тебе наговорило солнце?
– Сначала животненьких накормить нужно, – отвечала девочка, поглаживая малышей по спинкам.

Диан знал, что раздражаться с утра – плохой знак, однако торопливо поедая белую, зеленую и розовую снедь, он с нетерпением поглядывал в сторону девочки, которая из рук кормила козлика и любовалась лакающим из блюдца котенком. Вдобавок, его выводили из себя замедленно медитативные движения Саяны.

– Кто из нас рыцарь? Кому из нас поручено нести бессменный дозор и, подобно неукротимой стихии, устремляться к цели? – думал он, подавляя ревнивую обиду.

Рыцарь, и в самом деле, был погружен в глубокое размышление. Лишь недавно, вынужденно оставив так полюбившееся ему фрилансерство и подписав долгосрочный контракт с диктатором, он стал заложником буйной фантазии этого хитрого и тщеславного властолюбца, мечтающего прибрать к рукам как можно больше владений в цепи миров. Каждый добытый Саяной киджет позволял диктатору получить полный набор волновых характеристик новой области и, установив с ней энергетический контакт, планомерно выдаивать ее ресурсы. Красный и Оранжевый, Желтый и Зеленый миры уже платили немалую дань, кое-как залатывая энергетические дыры, создаваемые его непомерным аппетитом. Сейчас его превосходительство Ненасытность, похоже, замахнулся на тонкую энергетику Голубого или Синего, а может и Фиолетового мира. Саяна знал: чем дальше в фиолетовую часть спектра смещался мир, тем сложнее было отыскать нужный киджет и доставить его заказчику. Он посмотрел на свои покрытые шрамами руки, потом взглянул на девочку, играющую с котенком: "Ну вот, еще и дурочка может пострадать... Нет-нет, пусть только покажет, а там однозначно – домой..."

– Мой добрый рыцарь, – вдруг заговорила девочка, ловя на себе его взгляд, – солнце сказало, что запредельную ласку можно отыскать в мире Белого Света.
– Что? В Материнском мире? – кровь прилила к лицу Саяны: ему не под силу было даже войти во врата этого мира – не то что добыть хотя бы частицу его ключевого материала.
– Не морочь нам голову, – обозлился Диан. – Не верю, чтобы эта ветхая задница послала нас обивать пороги.
– Ты можешь нас туда провести? – щурясь от яркого света, заливающего комнату, поинтересовался у девочки рыцарь.
– Нас, наверное, там уже заждались, – весело сказала она и, прихватив корзинку с котенком, бодро зашагала к двери.

******

К проходу в мир Белого Света вела горная дорога. Она была каменистой – то и дело кто-нибудь из троих спотыкался о торчащий из земли камень. Нужно заметить, что камни в этой местности умели дать путнику верное направление мысли.

– Черт возьми, – не переставал ругаться Диан, запинаясь о камни. – Нам этот мир не по зубам.

Зато девочка, когда носок ее ботинка задевал камень, радовалась. Она любила все белое: белого котенка, белого козлика и огненно-белое солнце. Очутиться в Белом мире было ее давней мечтой. Саяна на подходе к нему пытался выстраивать цепочки мыслей, ухватившись за которые можно было подойти к выполнению поставленной задачи. Но камни – эти оселки трезвомыслия – разбивали в прах его построения, предупреждая о непоправимости последствий вторжения в Материнский мир.

******

Первой по веревочной лестнице лезла девочка. Она наотрез отказалась возвращаться домой и теперь с корзинкой, надетой на руку, из которой выглядывала любопытная кошачья мордочка, медленно поднималась вверх – к необъятных размеров облаку, недвижно покоящемуся над вершиной горы. Сзади ее подстраховывал Саяна, а следом за ним, нелицеприятно комментируя блеяние козленка, который сидел в его заплечном мешке, испытывал на прочность бамбуковые ступени Диан.

– Вот и все, – с усмешкой заметил рыцарь, когда они очутились перед так называемыми вратами – абсолютно гладким щитом без малейших признаков наличия замков или защелок. Сложив руки на груди, он с недоверием смотрел на маленькую храбрую девочку, которая, приложив к полотну ворот розовую раковину уха, пыталась получить ответ на неразрешимый для него вопрос.

– Ну что, Огонек, отворяй – с иронией обратился к девочке Саяна, когда она выпрямилась.
– В нее можно войти только с любовью в сердце, – откликнулась она.
– Мы еще воротам в любви не признавались, – саркастически заметил Диан.
– Нужно представить себе что-то любимое, и тогда они нас впустят.

Когда, к вящему удивлению мужчин, врата распахнулись и Огонек проскользнула сквозь дивное дрожащее молочное марево в иной мир, Саяна, стремительно рванув с места, бросился за ней. Однако уже в следующее мгновение слезы невольно брызнули у него из глаз: он оказался грубо отброшенным молниеносно закрывшимися створками.

Боль дробно пульсировала в каждой части его тела, стуча в виски настойчивым "вспоминай". Что мог отыскать в своей памяти рыцарь, чья жизнь была посвящена внешнему геройству, всецело поглощающему его ментальные и душевные силы?

Пытаясь возродить сердечный трепет, он невзначай выудил из забытья образ когда-то любимой им женщины и как-то враз вспомнил ее губы, пахнущие лаймом, ее бархатный влажный взгляд, частое хлопанье ресниц, когда она обижалась... "Господи, как же ее звали? Роза! Ее, в самом деле, звали Роза!" И здесь воспоминание, словно кислород, прорвавшийся к горючему веществу, еле тлеющему на дне сердца, враз воспламенило все его чувства, взрывной волной открывая все зажатое, запретное, запертое – изнутри и вовне.

******

Едва очутившись в обители Белого Света, Саяна замер в восхитительном волнении – перед ним одна за другой проходили картины сказочной красоты. Где же рычаг, чтобы остановить, выбрать одну из них?

– Все рычаги в твоей голове, – услышал он голос девочки.

Рыцарь огляделся – поблизости никого не было. "Где-то там – в одном из этих садов, храмов, галерей должна быть девочка Огонек. Интересно, какой из пейзажей она предпочла?" Саяна представил себе улыбающееся личико, две торчащие косички, корзинку с котенком и вдруг... оказался в двух шагах от лавины низвергающегося радужного света. Оправленный в кружево отливающей серебром растительности, светопад летел вниз с головокружительной высоты и, соприкасаясь с землей, играл в широком русле среди невысоких кристально-белых берегов. У его подножия, в искрящихся потоках стояла девочка, протягивая к рыцарю руки. Стоило Саяне ответить на ее зов, как он сразу же позабыл, зачем пришел. Да и как тут вспомнить о помощнике, оставшемся в другом мире или о поисках киджета, когда сейчас он находился во власти всеобъемлющей ласки: матери, любимой, солнечного света, всех лучших слов человеческого языка...

Рыцарь не знал, сколько пробыл в блаженном неведении, и был буквально ошарашен стремительным броском зигзагообразного пламени. Ему показалось, что молния метит в него.

– Мое время истекло, – подумал он и, поискав глазами девочку, обнаружил ее сидящей на берегу.
– Вот то, что ты ищешь! – крикнула ему Огонек, демонстрируя кристалл – источник лучистого света.

Следующий удар молнии пришелся Саяне точно в голову.

******

– Эй, дурачок, скажи, чего лыбишься? – дразнили Саяну резвящиеся вокруг него дети.
– Будет Вам дразниться!

И сидящий у дороги бывший рыцарь рассказывал им о мире, сверкающем красотой, о кристалле, который вобрав толику любви, множил ее бесконечно, о необыкновенной девочке – принцессе Белого Света. Лишь об одном умалчивал мечтательно улыбающийся Саяна: о недобром умысле, который привел его в этот прекрасный мир и печальном завершении своего похода. Тогда, выброшенный ударом молнии на землю, он лежал в дорожной пыли, не переставая ощущать всеми ниточками нервов восхитительное кипение белого света. Его тело мучительно болело, но душа, очищенная запредельной лаской, сияла, подобно утренним лучам, рассеивающим ночную тьму.

Некоторое время спустя солдаты диктатора отыскали Саяну и приволокли во дворец.

– Добыл запредельную ласку?
– Не добыл.
– Видел ее?
– Видел.
– Выколоть ему глаза!

Тень недоброго воспоминания легла на обезображенное лицо Саяны. Но тут же, нащупав нить, связующую его с миром Материнской любви, он получил приток животворящей силы. Ласка его голоса заставила притихнуть расходившихся детей:

– Что несу миру?
– Светильник своего сердца.
– Он не погаснет?
– Никогда!
– Достанет ли света для всех?
– Достанет всем жаждущим.
ERight вне форума   Ответить с цитированием
Благодарность от:
Рунгуна (14.04.2021)
Старый 22.04.2021, 18:13   #27
ERight
Активный участник
 
Аватар для ERight
 
Регистрация: 29.06.2012
Сообщений: 1,327
По умолчанию Re: Ева Райт - рассказы

Исход к вознесенным




На рассвете, еще в темноте, бежать пришлось по городу. Белые, красные, фиолетовые дома слегка покачивались, продолжая убаюкивать жильцов. Утренняя заря догнала меня на загородной дороге с искусственным травяным покрытием. Морозный воздух слегка щекотал ноздри, а босые ноги, по щиколотку погруженные в слегка влажную, теплую зелень, с наслаждением отталкивались от пружинистого основания. Солнце светило в затылок, когда справа показался завод, превращающий неорганические отходы в сырье для изготовления искусственной травы. Снег взбитыми сливками лежал на изумрудных кубах его зданий. Рождественскую цветовую гамму дополняли красные шары изоляторов, висевшие яблоками на плазмовпроводах. Когда солнце запретило моей тени высовываться больше, чем на полметра, одно за другим пробежали небольшие селения с цветистыми названиями: "Нежные кудри", "Радужный рассвет", "Развеселая удаль". К вечеру безлюдная местность стала навевать тоску.

– Надо же было полгода пить это черное вонючее пойло, от которого постоянно тошнило и звенело в ушах, чтобы теперь бездарно бежать третий день подряд – и все без толку!

В сумерках заорали зимние цикады. Они превосходно чувствовали себя в искусственной траве и всякий раз, когда я приближался к ним, выстреливали далеко вперед, не переставая истошно стрекотать. Их треск был настолько оглушительным, что я не сразу услышал позади себя топот двух пар резво бегущих ног. Кто-то нагонял меня, а когда нагнал, сбросил темп, пристроившись гуськом. Наверняка у этой парочки были те же проблемы, что у меня.

Когда впереди у обочины замаячил огонек, я сообразил, что это светятся окна пункта выдачи. Пора было остановиться, отдохнуть, и здание – башня с куполообразной крышей – казалось не самым плохим для этого местом. На входе в автоматически отъехавшую дверь мне пришлось посторониться: бежавшие сзади обогнали меня и опрометью ринулись к вращающемуся прилавку.

– Вот уж допекло – так допекло! – подумал я, занимая очередь за двумя одетыми в глухие комбинезоны фигурами, у которых открытыми оставались лишь беспокойно бегающие глаза.

Сбросив дорожный заплечный мешок на пол, я стащил с себя куртку из нитей шелкоткачика и переоделся в лепестковую белую рубаху. Пока я проделывал эти манипуляции, мои спутники уже получили по паре псевдокрыльев, подробные инструкции о том, как ими пользоваться, и поднялись на трамплин, стартуя с которого они могли научиться технике полета.

– Ну, а вам какие? – встретил меня голос, исходящий из-за непрозрачного стекла прилавка.
– Никакие, – ответил я устало.
– Тогда зачем вы здесь?
– Просто, зашел пообщаться, немного откиснуть.
– А-а-а, – раздалось по ту сторону щита, отделяющего меня от говорящего.

Очень тактично было открыть пункты выдачи искусственных крыльев, работающие по ночам. С тех давних пор как люди начали рождаться с легкими и короткими, но чрезвычайно сильными крыльями, бескрылые экземпляры – вроде меня – стали считаться жертвами неудачных мутаций генов. Крылатость людей усугубила их милосердное отношении ко всему живому. Они никогда не тыкали пальцем в мутантов и никаким иным образом не давали почувствовать им их ущербность. Однако бедолаги все же сторонились полноценных людей и старались селиться общинами, называя свои поселки веселенькими, непринужденными именами.

Крылатые неустанно трудились над разработкой и усовершенствованием псевдокрыльев, чтобы те, кто их лишен, могли, как все нормальные люди, испытать радость полета, приобщиться к духовно-эстетическим действам, имевшим место во многих сотнях метрах над землей.

Я причислял себя к тем немногим упрямцам, которые, не желая использовать суррогатные крылья, пытались побудить организм к росту своих собственных, воздействуя на него химическим или оперативным путем. Прежде чем подумать о варианте вживления зародышей биокрыльев, мне хотелось испытать более простой способ: ежедневное трехразовое питье новейшего препарата "Биокрыл".

– Представляешь? Я попал в один процент тех неудачников, у которых от "Биокрыла" токсикоз.
– Бедненький, – протянулась рука в щель между щитом и прилавком.

Маленькая, почти детская, с круглыми розовыми ноготками, она нащупала мои пальцы и слегка сжала их... Мне вдруг захотелось плакать – чертов бег совершенно измотал меня. Тьфу! Дело вовсе не в беге – физически я чувствовал себя неплохо – причина крылась в разочаровании. Неужели я такой урод, что даже убойная химия, высокая результативность которой доказана во многих случаях, не прошибает мой дефективный К-ген?

Зажужжал механизм, открывающий купол, – мои бывшие попутчики после тренировки готовы были испытать свои крылья-протезы в колком мраке зимней морозной ночи.

– Холодно, – передернуло меня.
– Сейчас закрою, – с готовностью откликнулась обладательница хорошенькой ручки.
– Нет, не нужно! Давай оденемся потеплее и послушаем звезды.

Снова облачившись в куртку, я просунул руку туда, откуда недавно появилась нежная девичья кисть, так робко приласкавшая меня. Когда через некоторое время в мою просительно открытую ладонь теплым комочком легла сжатая в кулачок рука визави-невидимки, мне захотелось раскрыть, расправить – заставить этот удивительный бутон расцвести.

– Знаешь, я ведь тоже... – послышался голос.

Неужели это удивительное создание с нежной, тонкой душой тоже бескрыло?! Хорошо, что нас разделяла непроницаемая преграда – теперь, наконец, я позволил себе заплакать.

– Не жалей меня, не нужно. Я, как и ты, не стесняюсь своей врожденной аномалии. Наверное, нам предстоит что-то еще испытать, прежде чем мы получим крылья.
– Ты, что, видишь меня?
– Нет. Стекло непрозрачно с двух сторон. Я просто чувствую, что ты огорчен.
– Уже нет, – с готовностью парировал я и вытер свободной рукой остатки влаги на лице.

Как всегда по ночам кто-то позвал меня. И всякий раз, когда я слышал этот зов, я думал, что это звезды говорят со мной. Или же одна звезда. Обыкновенно голос был один и тот же.

– Каждый день ты пробуждаешь свою волю к новой жизни, – вслух повторял я за звучащим внутри меня голосом. – Каждый день ты находишь себя другим – непохожим на тебя вчерашнего. Новый день предлагает тебе решать новые задачи, но одна остается неизменной – во всех своих проявлениях ты должен быть безупречным проводником тока вселенской любви, передавая его встреченным тобой: цветку, дереву, птице или человеку.

Слова зажигали, наполняя сердце искренним восторгом. Мой ликующий голос, который по мере пересказа становился все громче и громче, казалось, способен был разнести разделительную перегородку.

– Я готова любить, – неожиданно послышался оттуда слегка дрожащий голос, – и знаю, что, лишь встретив суженого, обрету крылья.

Господи, как все оказывается просто! Я вдруг вспомнил, что совсем недавно в информационной голограмме читал о том, что резкая активизация гормонов полного счастья, положительно влияет на реконструкцию К-гена.

– Я готов любить! Я готов любить! – колокольно звенело у меня в голове, и волна тепла пошла от сердца, расходясь вдоль соскучившихся по приливу восторга нервам.
– Ой! – вдруг дернулась ее рука.
– Что случилось? – непроизвольно отпустил ее я.
– Какая боль! – вскрикнула она.

Я в отчаянии стукнул кулаком по ненавистному стеклу, разделяющему нас. Во второй раз я стукнул сильней и мне показалось, что оно задрожало. Я готов был бить по нему до тех пор, пока не разрушу. Однако... что за чертова боль?! Внезапно стало так ломить плечи, что мне показалось, будто надо мной работает пара средневековых костоломов.

Плевать на боль! Из-за перегородки я слышу тихие стоны и готов послать куда подальше и чудовищную ломоту, и всякие опасения по ее поводу. Я сдираю с себя куртку, рубашку и, крестообразно сложив руки на ходу принимаюсь массировать лопатки. Где-то здесь должен быть вход, где-то здесь... Обежав башню кругом, с трудом нахожу под гирляндами вечнозеленого плюща узкую дверцу в служебное помещение. Едва открыв ее, падаю, сраженный болью.

Никогда не перестану жалеть о своей слабости. Я пропустил самый долгожданный, самый знаменательный момент своей жизни – когда у меня и у моей любимой прорезались крылья...

Отныне "любить" и "летать" стали для нас синонимами. Мы были первыми среди бескрылых, кто, благодаря мощи чудесного притяжения, обрели счастье полета и были призваны нести этот бесценный опыт по всему миру.
ERight вне форума   Ответить с цитированием
2 благодарности(ей) от:
Орион (23.04.2021), Рунгуна (23.04.2021)
Старый 04.05.2021, 16:30   #28
ERight
Активный участник
 
Аватар для ERight
 
Регистрация: 29.06.2012
Сообщений: 1,327
По умолчанию Re: Ева Райт - рассказы

Поиск




Я работаю считывателем в службе розыска пропавших и прямо сейчас вместе со своим напарником, документалистом Ан, вхожу в дом одного из разыскиваемых. Ан как лицо, ответственное за составление отчета, уже от порога начинает надиктовывать результаты своих наблюдений:

– Аура помещения не является дисгармоничной. В цветовой гамме отсутствуют красные и желтые тона, преобладают голубые и зеленые оттенки. И все же...

Встретившись со мной взглядом, Ан умолкает. Слегка поджав губы («ах, в очередной раз проштрафилась!»), она легко касается браслета на запястье левой руки – теперь записывающее устройство будет фиксировать не звуковые волны, а сердечный пульс, который не менее точно отображает поток мысли.

Жилое помещение полно мыслеобразами. Поначалу всегда бывает трудно отделить поток мыслей проживавшего от реальных событий, и, пока я, прислонясь к дверному косяку, пытаюсь освоиться в новой среде, Ан, живо обойдя каждый уголок, подзывает меня к себе.

– Здесь он обычно подолгу сидел и размышлял, – показывает она на кресло-трансформер. – С подробностями сама разберешься, но я тебе очень рекомендую обосноваться именно здесь.

Последняя ремарка сделана Ан, скорее, для самоутверждения, – обычно я безоговорочно следую ее советам: она отлично чувствует насыщенность атмосферы мыслью, а уж расшифровка мыслеобразов – моя задача.

Удобное кресло сразу же принимает меня в свои объятия. В пору закрыть глаза и сосредоточиться на считывании. Но вопреки нашей договоренности Ан снова заговаривает со мной:

– Послушай, здесь есть видео с ним. Он много записывал. Похоже, сегодня нам повезло и мы сразу получим подсказку.

Довольство, которое звучит в голосе Ан, вызывает во мне внутреннюю улыбку («немного же тебе, голубушка, нужно для счастья»). Тот же живой интерес к обнаружению мельчайших подробностей сквозит в желании молодой коллеги смотреть видео в голографическом формате.

– Давай выйдем из комнаты, – машет она от порога. – Я тебе и коврик уже постелила...

Те записи, по которым мысленно я могу пробежаться за несколько минут, мы теперь будем смотреть не один час. Стоит ли мне согласиться?

В глазах Ан, по-детски доверчивых, светится столько надежды... Не нахожу в себе сил обмануть ее ожидания.

* * *

– Итак, начинаю свой видеодневник. Надеюсь, у меня достанет терпения вести его долго, быть может, до конца жизни, – молодой человек, сидящий к нам лицом, приветливо улыбается.

– Почему сегодня?.. – его улыбка становится шире, а речь замирает в интригующей паузе. – Именно с сегодняшнего дня мне наконец разрешено видеться с посетителями из Тонкого мира.

Его вдохновленное новой возможностью лицо постепенно теряет свою живость, глаза медленно закрываются... Чтобы не создавать помех, я намеренно не использую тонкое зрение и непроизвольно вглядываюсь в черты лица юноши. Древняя наука физиогномика сразу выявила бы по ним неординарность личности и вместе с тем чрезвычайно непростой характер – натуру, способную как к взлетам, так и к падениям, у которой созерцательность неожиданно чередуется с напористой активностью. В конце концов в покое всегда созревает движение, в неявности – определенность. Так наступает момент, когда ноздри на лице молодого человека вздрагивают, как будто улавливают какой-то посторонний запах.

– Море и аромат нагретой на солнце хвои... Этот знакомый с детства запах... – запах моего старшего брата... Я так скучаю по нему... – глаза юноши наполняются слезами.

– Эй, Ханыль, не будь плаксой, – отделяется от стены высокая фигура. – Мы давно не виделись, но поверь, я тебя никогда не выпускаю из поля зрения.

Слова брата не слишком приободрили Ханыля. Как и многие другие, свою первую встречу с насельником другого мира он воспринял болезненно. Непросто было свыкнуться с существом, лишенным плотности и тепла живого человека. Тот, кого он знал и любил, теперь выглядел иначе: окруженный голубоватым свечением, он был виден нечетко, как будто в дымке, от него неприятно веяло холодом.

Когда первое потрясение прошло и плечи Ханыля расправились, он засыпал брата вопросами:

– Чем ты теперь занимаешься? Хорошо ли тебе? Кто твои друзья?..

– У меня все в порядке, правда, – голос брата звучал тепло, но по всей видимости, вести разговор о себе он не собирался. – А с тобой что? Из-за чего в твоей ауре появились серые перья неприязни?

Обеспокоенный тон, каким был задан вопрос, не оставлял сомнений: брат знает обо всем, что происходит с Ханылем и теперь ожидает разговора по душам.

– Я не могу простить отца, – признание давалось Ханылю с трудом. – Знаю, то, что должно случиться, непременно случится. И, тем не менее, не могу...

– Нет-нет, – запротестовал брат, – то, что случилось, – не вина отца...

Уловив укоризненное выражение на лице Ханыля, он прервал себя на полуслове.

– Я хочу, чтобы ты избавился от своей обиды, – сказал он с нажимом. – Не желаю, чтобы ты тратил свою психическую энергию на негодные, несправедливые мысли. Когда твой костер гаснет, стоит податься на свет дальних огней, чтобы избежать нападения диких зверей и не замерзнуть в ночи.

– Но я хочу оставаться на том же месте, и зажечь новый костер. Для этого мне нужно знать правду. Только зная причины, я смогу изменить ход мысли.

В комнате повисла тишина: два мира – Тонкий и плотный, мир, ведающий причины и мир, знакомый только со следствиями, – встретились и не могли объединиться во взаимном доверии. Короткий диалог, казалось, исчерпал себя. Ханыль вопросительно смотрел на брата, но тот никак не реагировал.

– Я ухожу, – наконец произнес он печально. – Мне трудно долго оставаться в этом мире. Вижу, у тебя имеется пси-чувствительный экран. После перехода постараюсь показать на нем события той ночи.

Когда экран ожил, не только Ханыль, но и мы тоже вздрогнули. Кромешная тьма, рассекаемая разрядами молний, свистела и шумела на разные лады. Значительно тише было в доме, где, похоже, все уже спали. Но вот в одной из комнат загорелся свет, и из нее поспешно вышел еще не старый мужчина. Разбудив мальчика, в котором легко угадывался брат Ханыля, он не теряя времени покинул дом, мальчик последовал за ним. Дорога, едва угадываемая в свете фонаря, судя по растущему грохоту прибоя, вела к морю. Мальчик, который шел по стопам отца, вдруг наткнулся на него – сидящего на земле.

– Отец, что случилось?

– Кажется, я ушиб ногу. Помоги встать.

Ни со второй, ни с третьей попытки подняться на ноги у мужчины не получилось.

– Побудь здесь пока. Я быстро сбегаю на берег, узнаю, что случилось, и сразу вернусь.

Не слушая возражений отца, мальчик подхватил фонарь и поспешно удалился в направлении причала. Там, в свете прожектора он заметил неповоротливую фигуру в тяжелом дождевике. Издали казалось, что на заливаемом водой понтоне, человек исполняет какой-то ритуальный танец. Поравнявшись с ним, мальчик как будто тоже стал плясать, подчиняясь ритму набегающих волн, но в какой-то момент стало ясно, что его цель – запрыгнуть на одну из лодок, пришвартованных к причалу. Очевидно, юноша был ловчее человека в дождевике и немного погодя он уже оказался на лодке. Тесно прижавшись спиной к ходовой рубке, он стал осторожно продвигаться в сторону кормовой части. Вряд ли человек в дождевике мог разобрать, что произошло с ним дальше, – лодка стояла почти под прямым углом к причалу. Однако наблюдателю с берега было видно, как добравшуюся до кормы шаткую фигурку, сбила с ног бушующая стихия и стремительно потащила за собой в темноту...

* * *

– Послушай, Мая... – полувопросительно обратилась ко мне Ан.

– «Не хочется ли тебе посмотреть еще одно наводящее тоску видео» – ты это хочешь предложить?

Заметив, что я настроена ответить ей отказом, изобретательная Ан тут же нашла предлог, поубавивший мое нежелание повторно окунаться в чужую личную жизнь.

– Давай просто посмотрим еще одну запись, – сказала она. – Чует мое сердце, что она о девушке... быть может, о той, к которой этот горемычный юноша полетел на крыльях любви.

И, не дожидаясь моего согласия, Ан тут же активировала голографическое устройство.

Очередная дневниковая запись Ханыля, и правда, рассказывала о его встрече со второй половиной, явившейся к нему из Тонкого мира.

Впервые мне удалось убедиться в истинности выражения – «между ними проскочила искра». Не просто искра, но целый сноп белых и голубых световых явлений случился тогда, когда взгляд Ханыля поймал луч направленного на него взора больших, сияющих искренним чувством глаз. С появлением девушки в комнату вошел тонкий аромат роз и вместе с ним вспышки розового света, которые спирально нарастая, затем растворялись в воздухе. Казалось, что так из крохотных бутонов вырастали пышные розы и после, уронив все лепестки, возвращались в свой мир, к истокам. Картина очаровывала, но взгляд Ханыля постепенно затуманила тоска.

– Почему ты не пришла на землю в этот раз? Я хорошо помню, как мы готовились в Тонком мире к совместному воплощению...

– Я тоже очень... очень скучаю по тебе... – в голосе Ханы слышались нотки горечи, нередко возникающие у людей, вынужденных мириться с неизбежным.

Ханыль пристально глядел на возлюбленную и словно бы читал по ее облику историю их общих жизней, где, преодолевая любые препятствия, они находили друг друга – безоговорочно следуя магии сердечного притяжения, без остатка отдаваясь взаимно воспламеняющему сотрудничеству.

Молчание прервала Хана:

– Твое ясновидение неплохо развито и, наверное, постепенно тебе удастся догадаться о том, почему мы не вместе. Но сейчас, когда ты так обеспокоен, мне бы не хотелось открывать тебе истинную причину. Истину нужно не только разглядеть, но и уметь принять.

– От тебя исходит благоухание розы... Ты прекрасна, как цветок... Но почему мне кажется, что я испытываю боль от твоих уколов?

– У меня нет колючек... я люблю тебя... Но ты сам зачем-то хочешь испытывать боль, обвиняя в этом других. В какой непроницаемый кокон обернут твой дух, если в мире радости ты находишь повод для боли?

Упрямо продолжая сопротивляться неведению, Ханыль готов был как угодно долго настаивать на своем:

– В чем моя слабость? В том, что я слишком зависим от желания быть рядом с теми, кого люблю?.. В том, что я страдаю, когда меня предают?..

– Поверь, любимый, я никогда не предавала тебя...

Девушка положила руку на сердце, и Ханыль вдруг почувствовал, что она, в самом деле, была верна своему слову и вместе с ним пришла в этот мир, но почему-то рано из него ушла, так и не встретившись с предназначенным для нее мужчиной.

– Я отпущу тебя, – сказал он. – Знаю, тебе здесь нехорошо. Но и ты войди в мое положение: я страстно желаю знать обо всем, что касается тебя...

– Будь по-твоему. Я покажу тебе мой последний день, не сожалей... – и, не договорив, Хана исчезла.

Вряд ли Ханыль предполагал, что на смену болезненному расставанию придет еще более болезненное прочтение страниц прошлого. Первые же кадры, которые возникли на неожиданно засветившемся экране, тяжело отразились на его сердце. Ни яркие краски солнечного лета, ни прекрасный вид хорошо ухоженного сада не могли отвлечь его от вида девочки, неспешно передвигавшейся по дорожкам в автоматической коляске. Ее миловидное лицо ясно улыбалось, но вряд ли девочку можно было назвать счастливой – обе ее ноги ниже колен отсутствовали.

Не менее шокировал Ханыля мужской голос – он определенно узнал того, кто сопровождал девочку на прогулке.

– Ну вот, дорогая, здесь ты сможешь немного отдохнуть перед операцией. А уж после того как тебе приладят новые ножки, будешь бегать по саду, сколько захочешь.

Не особо прислушиваясь к сочувственным речам своего спутника, девочка предпочитала отдавать свое внимание тому, что было по ее мнению прекрасно и ново. Приблизившись к основанию большого зеркала-отражателя, она задумчиво сказала:

– У моего папы на работе было много таких зеркал. Он говорил, что они хорошо аккумулируют психическую энергию.

– Прости. Мне жаль, что ты осталась без родителей так рано. Но теперь я о тебе позабочусь...

При упоминании о родителях пальцы девочки судорожно сжали подол цветастого платья, однако отдавать дань тяжелым воспоминаниям она не желала:

– Дядюшка, а для чего здесь это зеркало?

Мужчина, явно обрадованный возможностью поговорить о любимом предмете, охотно переменил неловкую тему:

– Это зеркало направлено в сторону моря и создает у берега энергетический заслон. Наш поселок находится ниже уровня моря – без такой защиты он может быть затоплен в один момент. Но этого не произойдет: я всегда на страже и всегда слежу за своевременной подачей на зеркало нужной порции энергии.

– Неужели вы делаете это один! – восхитилась девочка.

– О нет, дорогая, – рассмеялся дядюшка. – Каждое утро вместе со всеми жителями поселка я посылаю психическую энергию в сторону этого удивительного устройства, которое по крупицам ее собирает.

Любознательная девочка, безуспешно пытаясь дотянуться рукой до нижнего края зеркала, живо поинтересовалась:

– Оно так из-за солнца светит?

– Нет. Вообще-то его материал черного цвета, но когда оно сполна насыщено энергией, оно становится таким сияющим. А вот если на нем появляются темные пятна...

– Что будет, если появятся пятна?

– Это значит, что энергии недостаточно, и наша энергетическая дамба может быть прорвана. Тогда вода зальет поселок...

Внезапно экран в доме Ханыля стал темным, и только шум, исходящий от него, свидетельствовал о том, что рассказ Ханы еще не окончен.

Сильный ливень, низвергающийся из недр мрачного грозового неба, кажется, соревнуется с яростью бушующего моря, но даже вместе они не могут заглушить грозные раскаты, неотменно следующие за разрядами небесного электричества.

Разбуженная грозой, девочка зовет дядю, но тот все никак не откликается.

– Не стоит терять самообладания... не стоит, – успокаивает она себя. – Вон даже Луна не боится грозы и продолжает светить...

– Ой, это же не Луна, а зеркало в саду! – вдруг спохватывается девочка.

Но почему это творение рук человеческих сейчас так напоминает небесное светило? Не потому ли, что на нем наблюдаются тени опасных пятен? – Именно это сейчас больше всего тревожит девочку.

– Давай-ка вспомним, чему нас учил папа, – обращается она к себе. – Нужно хорошенько сосредоточиться, а затем молниеносно послать энергию туда, к нашей маленькой луне.

Судя по тому как замирает тело сидящей в кровати девочки, она не медля воплощает свое намерение в жизнь. Результатом ее решимости становится почти полное исчезновение пятен на светящейся поверхности зеркала.

Неотрывно наблюдающий за этим беззаветным геройством Ханыль, вдруг вскрикивает: из носа девочки начинает идти кровь...

* * *

Однажды в порыве недовольства Ан нашла для меня забавное прозвище.

– Умеешь же ты оборвать захватывающий момент, коллега. Ты, как прерыватель в электрической цепи, такая же резкая и неумолимая.

Вот и теперь, когда я приказала Ан остановить видео, она снова обозвала меня «прерывателем» и демонстративно приложила палец к сенсорной кнопке голографа, хотя обычно предпочитала тренировать на подобных действиях силу мысли.

Сообразив, наконец, что из-за ее случайных догадок мы потратили много времени впустую, Ан согласилась, что нам следует поторапливаться, и отныне была готова принимать на веру мои доводы. Например то, что Ханыль отправился туда, где надеется обрести примирение с судьбой.

Эта нехитрая догадка лишь окрепла, когда среди мыслеобразов, наполнявших комнату, мне попался образ путеводителя для паломников, желающих укрепить свой дух на пути в одну из горных обителей.

В наши обязанности не входил розыск пропавших за пределами города, мы имели право препоручить дальнейший поиск Ханыля другой команде. Однако в бегстве Ханыля мне виделся и такой, естественный для желающих избыть душевную боль, мотив: он неосознанно жаждет получить понимание и сочувствие тех, кто встретится ему на пути. И одними из первых сочувственников, пускай и заочных, стали мы.

Когда четкая мысль – изображение разыскиваемого – полетела в пространство, ей ответили многие чуткие сознания, в самых разных местах повстречавшие Ханыля. Совсем скоро из разрозненных показаний сложилась карта перемещений беглеца и наметился вектор его пути.

Повстречаться с Ханылем мне довелось на горной дороге, в непосредственной близости от конечной точки его маршрута. Его сильно похудевшее лицо загорело и казалось теперь аскетичным, но взамен просветленности аскезы в его глазах читалась глубоко затаенная печаль.

– Знаю, вы были у меня дома и, по-видимому, много чего увидели... Наверное, видели моего брата. Он погиб, когда мне было пятнадцать. Тогда я думал, что отец послал его одного в сильный шторм, чтобы он позаботился о чьей-то лодке. Брат всегда был отзывчивым и никогда не отказывал в помощи. Не раз мне казалось, что отец пользуется его готовностью быть полезным. Когда брат утонул, я сильно заболел. Быть может, я бы умер, если бы меня не держало в здешнем мире одно чрезвычайно сильное желание – поговорить с отцом и сказать ему, как я его ненавижу за то, что он погубил такого потрясающего парня как мой брат...

Достав из рюкзака флягу с водой, Ханыль предложил мне утолить жажду. Наблюдая за его неторопливыми движениями, мне подумалось, что, несмотря на боль, которую он продолжает испытывать, он выглядит более умиротворенным, чем раньше.

– А недавно, сразу после встречи с Ханой, у меня появилось желание возненавидеть и мою мать, – глядя куда-то за горизонт, сознался Ханыль.

Было более чем странно в мире, где чувство ненависти давно считалось анахронизмом, встретить столь сильно выраженную неприязнь. Однако мои глаза меня не обманывали: в ауре Ханыля сейчас не было и малейших признаков кровавого пламени гнева. Отдавая дань прошлому, он как будто проверял, правда ли он сумел избавиться от яда разрушающих мыслей.

– В пятую годовщину смерти брата родители почему-то поругались Никогда прежде я не слышал, чтобы они повышали голос друг на друга, и потому вышел, намереваясь во что бы то ни стало остановить их. Но то, что я услышал, заставило меня замереть у двери родительской спальни.

– Ты называешь меня убийцей, но сама тоже повела себя недостойно, – выговаривал матери отец. – Это ты молила Владык кармы об изменении судьбы сына. И ты же заставила меня подать прошение в Совет, чтобы ему запретили видеться с приходящими из Тонкого мира, пока он не женится и не обзаведется потомством.

В голосе матери звенели слезы.

– Ты будто бы не знаешь, что мои сны всегда сбываются, – обиженно твердила она. – Ты же сам мне сразу поверил: наш сын непременно женится на безногой девушке и останется без потомства...

Конечно же, Ханыля еще в начальной школе учили, что мыслеобразы с негативным содержанием пагубно сказываются на ментальной сфере с последующим влиянием и на более плотные слои материи. Но он, возможно, до сих пор не до конца осознавал важность практики чистого мышления.

– Если бы в нашей семье не было атавистических настроений, я размышлял бы так же, как и вы, – уловил мои мысли Ханыль. – Но там, где мнением детей родители не раз пренебрегали и даже вмешивались в их судьбу, не могло быть мира. И потому, отравленный неприятием, я особо ревностно стал добиваться права встречаться с посетителями из Тонкого мира... Как вы думаете, что я почувствовал, когда с таким опозданием встретился с братом и своей дорогой спутницей?

– Сейчас ты другой. Думаю, что любимые тобой люди пришли к тебе из надземного не только, чтобы навестить тебя. Они должны были напомнить о том, что самоотверженность, готовность принимать удары во имя того, чтобы охранить равновесие вселенной, всегда оправдана.

Рукой, сжатой в кулак, Ханыль постучал себя в грудь:

– Я не смогу оправдаться... Если родителей я смог понять и простить, то человека, который, на самом деле, явился виновником моих – и не только моих – бед, я отпустить еще не в силах.

– Был ли это мужчина, который приютил девочку? – осмелилась предположить я.

Мои слова заставили Ханыля болезненно поморщиться. Он слегка наклонил голову, словно собирался с мыслями, но потом, передумав, ничего не стал говорить. Отлепив от своего браслета один из микродисков с записями, он так же молча приклеил его на мое запястье, а затем, повернувшись ко мне спиной, стал удаляться прочь. Однако пройдя несколько шагов, он все же обернулся.

– Спасибо, – сказал он.

Я помахала ему в ответ. Так мы отпустили друг друга и пошли каждый своей дорогой.

* * *

– Так кто же искал Ханыля? – набросилась на меня Ан, едва я переступила порог ее студии.

– Потом расскажу, а сейчас давай выйдем, – предложила я, показав на уютный внутренний дворик, где мы обычно любили общаться.

– Витаминный смузи, – расплылась в широкой улыбке Ан.

– Смузи подождет. Боюсь, что когда мы познакомимся с тем, что дал мне Ханыль, наше пищеварение не будет в порядке.

– О, это голос того самого мужчины, который был на том видео с девочкой, – живо отреагировала Ан при первых же звуках.

Из динамика, и правда, доносились два голоса – вышеупомянутого мужчины и Ханыля, Ханыль называл мужчину Главой.

– Глава, зачем вы потащили меня на берег? Неужели нельзя было поговорить дома?

– Не хочу, чтобы нас кто-то услышал. Сегодня твои родители позвали меня отметить десятую годовщину со дня ухода твоего брата, и твой отец признался, что ты с ним не ладишь после смерти брата.

– Это были вы на причале? – голос Ханыля, перекрывая шум прибоя, звучал резко. – Как вы вообще додумались до того, чтобы спасать какую-то лодку и рисковать человеческой жизнью?

– На лодке было кое-что ценное.

– Это была ваша лодка?

– Вообще-то... это лодка твоего отца.

– Моего отца? Не может быть! У нас никогда не было своей лодки...

Реакцией на эти слова был тяжелый вздох, который, очевидно, принадлежал главе поселка.

– Эту лодку он получил, чтобы проводить научные эксперименты. Но со временем мы стали использовать ее иначе. В трюме мы поместили глубоководных электрических скатов. Сам понимаешь, насколько ценное оборудование стояло там для поддержания их жизнедеятельности. Твой отец как морской зоолог занимался всем этим.

– Пропади пропадом все эти скаты и оборудование! – повысил голос Ханыль. – Разве они могут быть ценнее жизни брата?

Голос Главы звучал по-прежнему твердо, но приобрел оттенок усталости, как бывает у говорящего, когда ему не верят:

– На корме лодки было укреплено зеркало-транслятор – немного меньшего размера, чем то, что стоит у меня в саду. Наш поселок уже давно не справляется с насыщением основного зеркала – мало народа стало. Вот и придумали мы с твоим отцом использовать дополнительное зеркало и в качестве источника огненной энергии – электрических скатов.

– Выходит, что слухи о переселении людей из поселка были не выдумкой...

– Верно, в поселке остались лишь те, кто не хотели покидать его. Среди них был и твой брат, он любил море и свой дом... И поверь... никто не посылал его на лодку в ту злосчастную ночь, наоборот – и твой отец, и я его отговаривали. Он был не по годам серьезным и ответственным, и по его просьбе отец доверил ему присматривать за приборами на лодке...

Наступила пауза. К шуму волн и крику одиноких чаек присоединилось шуршание песка – скорее всего, говорящие двинулись вдоль берега. Судя по бессильной хрипотце, которая окрасила голос Ханыля, продолжать разговор ему было непросто.

– А что с девочкой?.. Зачем вы привезли к себе больную девочку?

Очевидно, собеседник не ожидал такого поворота беседы и, чтобы оттянуть тягостное объяснение, стал смущенно покашливать.

– Это мой недосмотр, – наконец признался он. – Трудно об этом говорить.

– Ответьте честно, зачем вы забрали из медцентра больную девочку? – настаивал Ханыль.

– После катастрофы, в которой погибли ее родители, а сама она так тяжко пострадала, она сильно тосковала. Врачи советовали ей на время сменить обстановку. Но кто же знал, что она, бедолага, отважится спасать от беды поселок...

Глава тяжело вздохнул:

– Мы оба потеряли родную душу и не должны теперь терзать друг друга.

– Но я ее даже не встречал! Откуда вам знать, что она для меня значит?! – взвился голос Ханыля.

– Погоди, не шуми, дай отдышаться.

Собеседники остановились, и затем немного задышливо Глава заговорил:

– Ханыль, помнишь день, когда я выгружал из машины инвалидную коляску? Тогда я почему-то надеялся, что ты мне поможешь.

– Зачем бы я стал помогать? Это ведь было специальное авто с роботизированной погрузкой.

– Ты мог хотя бы поинтересоваться, кому принадлежит коляска. Мы ведь не чужие, я знаю тебя от рождения. Но ты поздоровался и прошел мимо. А знаешь, что племянница сказала, когда увидела, как ты уходишь?

Не дождавшись отклика собеседника, Глава продолжил:

– Она светло так улыбнулась и сказала: «Вон мой суженый пошел». Я спросил ее: «Мне позвать его?» А она в ответ: мол, не надо, скоро и так свидимся.

Разговор прервался, из динамика доносились плохо сдерживаемые рыдания Ханыля.

* * *

– Как же непрост этот Ханыль, – покачала головой погрустневшая Ан.

– Удивишься больше, когда узнаешь, кто его искал.

– И кто же? – оживилась Ан.

– Не поверишь... Ханыля искал сам Ханыль...

Если бы в это время на Ан вдруг упал плод лимона, который висел прямо над ее головой, полагаю, что даже тогда ее лицо не выразило бы столько недоумения.

– Запрос на поиск он подал через подставное лицо. Ты же знаешь, что когда кого-то разыскивают, первым делом ему дают позволение общаться с гостями из Тонкого мира, чтобы пострадавший мог получать помощь не только от земли, но и от подсказчиков, приходящих из надземной сферы. Благодаря своей уловке, Ханыль наконец получил желаемое.

– Да он же настоящий преступник!.. Когда ты догадалась об этом?

– Когда во время нашего прощания он отошел подальше и сказал – так тихо, что пришлось читать по губам: «Я больше не хочу, чтобы меня искали».

– Нужно сейчас же подтвердить это документально, – поспешно решила Ан.

Я едва успела остановить ее намерение внести соответствующую запись в электронный протокол:

– Давай не будем пока докладывать об этом. Сейчас Ханыль находится в надежных руках. Думаю, что никто так хорошо о нем не позаботится, как владыка горной обители.

* * *

Из летописи горной обители:

«Новоприбывшый Х. во время практики групповой медитации перешел в Тонкий мир и не захотел добровольно возвращаться. Владыка вернул Х. и, погрузив в состояние транса, показал ему его участь в результате несвоевременного перехода. Х. обещал впредь отказаться от любых незаконных действий и избрал одну из предложенных Владыкой форм служения».

* * *

Искать и находить, неутомимо добиваться своего – Ханыль уже умел. Но сполна отдавать себя служению во благо других ему еще предстояло научиться.

Здесь, в горах, особенно когда закаты и рассветы во все небо разворачивали свое щедро насыщенное огнем полотно, он наконец обретал покой и вдохновение трудиться. Трудно сходясь с людьми, он учился терпению и терпимости и находил свое место в кругу бесхитростных братских отношений. – Работа горного спасателя пришлась ему по душе.
ERight вне форума   Ответить с цитированием
2 благодарности(ей) от:
Орион (13.05.2021), Рунгуна (04.05.2021)
Старый 12.05.2021, 12:49   #29
ERight
Активный участник
 
Аватар для ERight
 
Регистрация: 29.06.2012
Сообщений: 1,327
По умолчанию Re: Ева Райт - рассказы

Полет белого орла




--- Взгляд в будущее ---

Белый Орел мечтал о безграничных возможностях.

– Если бы мои крылья не уставали, я мог бы летать без перерыва; если бы был в состоянии обходиться без воздуха, я бы поднимался выше и выше – за пределы атмосферы; покидая Землю, я полетел бы к звездам... хотя бы к Солнцу...

Старый Филин напряженно смотрел вдаль. За свою долгую жизнь он слышал немало подобных странных мыслей и знал, что трудно предугадать, куда они приведут мечтателя.

– Пока ты в гармонии со своей природой, – сказал он, – она верно тебе служит. Она будет исполнять твои желания до тех пор, пока ты будешь действовать в согласии с ее свободной волей.

Орел поднял одно крыло и провел взглядом от его основания до последнего пера на конце: белое оперение щедро отражало солнечные лучи и, казалось, само готово было засиять так же ярко.

«Если бы мои крылья были подобны солнечному огню, я мог бы свободно полететь к Солнцу», – подумал он и обратился к Филину с вопросом:

–Могу ли я изменить свою природу, если пожелаю?

Глядя на далекую вершину горы, Филин едва ли был способен рассмотреть подробности – до того ослепительно сверкал ее белоснежный покров. Однако неподвижный взгляд его огромных глаз заставлял верить в безграничность его прозорливости.

– Если ты хочешь приблизиться к чему-то недосягаемому, стань одной с ним природы, – сказал он. – А значит, начни представлять, как его природа становится и твоей тоже. Знай своего кумира и зови его с любовью – так ты привлечешь его внимание, и он откроет тебе путь.

Этот странный разговор, возможно, получил бы продолжение, если бы Филин, у которого от слепящего солнца заболели глаза, не улетел прочь.

Оставшись один, Орел взглянул на вершину и подумал, что для начала хорошо бы так же сиять в солнечных лучах, как этот белый крепкий покров, чья природа, по всей видимости, была чем-то сродни огню.


--- Сон ---

Однажды Белому Орлу приснилось, что он взлетел на самую высокую гору и, едва достигнув вершины, камнем полетел вниз.


--- Путь ---

Белый Орел лежал, беспомощно распластавшись на земле. Чувство необычной тяжести было крайне неприятным и подавляло морально. Стоило пошевелиться, как мимолетная догадка вдруг обратилась в реальность: теперь он обитает в другом теле...

Большое, неповоротливое, лишенное возможности летать, оно не позволяло видеть далеко, его слух улавливал лишь малую часть доступных ранее звуков; краски природы потускнели, а сама она казалась теперь лишенной смысла.

Незнакомое прежде чувство страха поглотило Орла и держало в своем плену, пока чей-то бодрый голос не вывел его из оцепенения:

– Эй, брат, не собираешься вставать?

Это было первым удивительным открытием, которое сделал Белый Орел в новом теле: он мог не только слышать, но и понимать речь человека.

– Несмотря на то, что ты сейчас довольно жалок, вижу, мы с тобой одной породы. Я здесь освоился раньше тебя, потому буду за тобой приглядывать.

Незнакомец помог Белому Орлу подняться, и, когда тот прочно встал на ноги, отстранившись от него, заметил:

– А ты – хорош. И выше меня, и красивее... Но это не имеет никакого значения – опыт в теле человека у тебя нулевой. Потому я, Серый Ястреб, так и быть, стану твоим опекуном.

В свою бытность птицей Орел знавал одного ястреба и особо не жаловал его: тот отличался немалой дерзостью, хотя и сметливости ему было не занимать. Но подходить с предубеждением к явлениям жизни означало для Орла потерять доверие и к своей природе. Без этого доверия ни подняться на высоту, ни парить над землей он бы не мог.

Серый Ястреб многому научил Белого Орла. Например, по выражению глаз распознавать истинную сущность человека, его намерения. Обучая использовать силу тела, он рассказал Орлу и о силе мысли: как и любой иной элемент природы, мысль должна гармонировать с ней, не разрушая то, чему не время быть разрушенному, и утверждать лишь то, что служит общей пользе.

Белый Орел стремительно осваивал человеческий опыт, но не был застрахован от ошибок.

Однажды у Храма Всех Птиц он столкнулся с нищим. Тот выглядел совсем озябшим, и Орел отдал ему свою теплую куртку, недавно подаренную Серым Ястребом. Позднее он увидел того же человека, валяющегося в окружении пустых бутылок из-под хмельного напитка. В другой раз Орлу не заплатили за работу, которую он выполнял с большим усердием в течение долгого времени. Но хуже всего обстояло дело с противоположным полом. Серый Ястреб предупреждал его не раз:

– Как бы тебя не тянуло к ней, не делай ничего, пока не узнаешь что она за человек.

Говорить-то он говорил, однако сам первый знакомил Орла с женщинами.

– Зачем ты это делаешь? – однажды спросил Орел Ястреба. – Тебе обязательно обнаруживать мои слабости?

В его голосе звучал вызов, он был полон решимости избавиться от навязчивой опеки своего легкомысленного товарища.

– Брат, ты не можешь избавиться от меня, как не можешь в одночасье избавиться от своей низшей природы. Пока тебя будет тянуть к удовлетворению твоих желаний, ты сам не сможешь уйти от меня.

В словах Ястреба чудился подвох, и это только подзадорило Орла:

– Я больше не стану видеться с женщинами, но и тебя видеть не желаю.

Изобразив на лице наигранное удивление, Ястреб сделал прощальный жест рукой.

– Что ж, благодарю за все, – попрощался с ним Белый Орел, еле сдерживая победную улыбку: он был твердо уверен, что впредь никогда не станет идти на поводу у людей, подобных Ястребу.

Отправляясь куда глядят глаза, Белый Орел думал:

– Когда я был птицей, моя животная природа не досаждала мне: я убивал, для того чтобы прокормиться; спаривался, чтобы продолжить род, – это совершенно не противоречило ни моей природе, ни моему окружению. Но что делать теперь, когда мое стремление войти в сферу чистого, непорочного света снова и снова угашается наплывом желаний человека-животного?

– Попробуй посмотреть на все другими глазами, – раздался вдруг знакомый голос.

Орел обернулся, рассчитывая увидеть Серого Ястреба, однако к своему удивлению обнаружил, что позади нет ни единой живой души.

– Ты не хотел видеть меня, и теперь не видишь, – продолжало звучать в голове. – Но на поверку оказалось, что я никуда не делся. А все потому, что ты не меняешься. Если откажешься меня слышать, то и не услышишь. Но это вовсе не означает, что я покину тебя просто потому, что ты этого хочешь.

Белый Орел всегда бесстрашно принимал любые вызовы: верно, отныне он будет вынужден жить под неусыпным надзором ястребиного ока, и все же опыт подсказывал, что и сопротивление ветра можно обернуть в свою пользу.

– «Смотреть другими глазами» – что ты имеешь в виду? – переспросил он.

– Просто представь, что ты – птица. Не мне тебе рассказывать, что видит орел, когда летит высоко над землей. Знаешь ведь, что во время охоты он замечает только добычу, но опускает многие второстепенные детали.

– Ты хочешь сказать, что я должен постоянно быть в напряженном состоянии охотника, устремленного к одной цели?

– Именно. Более того, ты должен наблюдать за происходящим так сказать «с высоты орлиного полета», не вовлекаясь, образно говоря, в житейскую область пасущихся овец и собак, их стерегущих.

Белый Орел задумался: годы наблюдения за обитателями равнин давали ему понять, в чем были их слабые стороны. Наиболее уязвимыми становились они, когда теряли свои цели, а их ценности размывались под наплывом общих настроений. Выходит, теперь он должен учиться по-орлиному неусыпно быть сосредоточенным на цели, стать невовлеченным и непредвзятым, и, как бы его ни тянуло к привлекательным сторонам жизни, не привязанным ни к кому и ни к чему. Эх, если бы это было так легко...

– Что же ты сам – птица высокого полета – все еще летаешь так низко? – обратился он к Ястребу.

– Попробуй – узнаешь, – сухо ответил тот.

Судя по тону, его никак нельзя было назвать человеком, удовлетворенным состоянием своего сознания, но, как успел заметить Белый Орел, в этом сознании всегда имелась лазейка, в которую допускались разного рода «приятные мысли».

– Только и всего: надо быть честным с собой и идти к цели, никуда не сворачивая, – решил Орел и ускорил шаг.

Добравшись до Храма Всех Птиц, от нижней его части, предназначенной для любых посетителей, он сразу же направился в гору, к верхнему храму, построенному для избранных.

– Существует еще и третий храм. Он невидим и потому недосягаем для обычного человека, – сообщил ему служитель, преградив путь ко входу.

– Назад я не вернусь. Вместо того, чтобы раздумывать над возможностью полета, пора, в самом деле, взлететь, – решил Орел и обосновался на лесистом склоне.

Прислонясь к шершавому стволу горной сосны, он со стороны наблюдал за жизнью монахов. Чем бы они не занимались, состояние глубокого спокойствия выдавало их погруженность в молитвенный настрой. Это побуждало Орла прислушиваться к собственному сердцу, которое при мысли о высоких сферах отеплялось, отрешая его от всякого умствования и порыва к внешнему действию. Не раз его обращение к глубинам духа прерывалось ворчанием Ястреба:

– Так мы скоро с голода сдохнем... Жажда замучила... Давай спустимся к ручью, напьемся воды... Ты – глупец, ты не сможешь, просто ожидая, войти в святая святых...

Три дня и три ночи просидел Белый Орел под раскидистой кроной старой сосны, обращаясь к небу сердцем. Голос Серого Ястреба умолк уже на исходе вторых суток, но мысль о том, что он, Орел, должен наконец обрести крылья, только крепла.

На рассвете каждого дня, обнаруживая около себя сосуд с водой, которой ему хватало с избытком, он мысленно благодарил своего благодетеля и хотел бы отдать ему должное при личной встрече. Однажды ранним утром он увидел женщину, идущую издали вниз по склону, и подумал, что это она носит ему воду. Но по мере того как ее фигура становилась все более явственной, выяснилось, что руки ее свободны от какой-либо ноши. Женщина приближалась, и в теле Орла стали ощущаться – то тут, то там – незнакомые вибрации. Острое переживание сковало не только его тело – казалось, душа тоже замерла в ожидании чего-то, что не может быть постигнуто разумом.

Как будто отозвавшись на его внутреннюю дрожь, воздух перед глазами Белого Орла стал радужно трепетать, мешая рассмотреть лицо женщины, ее действия. В какой-то момент Орлу вдруг почудилось, что женщина взмахнула руками и широкие рукава ее белого платья взмыли вверх, как огромные крылья птицы. Вспышка плазменного света отделила его от незнакомки, и он даже не заметил, как она исчезла.

Ему хватило здравого смысла не паниковать, когда он уразумел, что свет взорвался не снаружи, но внутри, у него в голове. Ослепительное свечение застило все вокруг, и Белый Орел поймал себя на мысли, что может ослепнуть.

– Не волнуйся, скоро все пройдет, – пришла спасительная мысль.

– Ты только посмотри, как прекрасно пламя, которое ты вызвал! – догнала ее другая.

– Но оно не принадлежит мне...

– Прими, сколько сможешь!.. – озарилось сознание нежданной радостью, но не выдержав ее накала, утратило ясность.

Был ли то сон или всплыло давнее воспоминание, но он вдруг увидел себя, молодого орла, кружащего над гнездом белой цапли. Матери-цапли не было поблизости, и ничто не мешало ему похитить ее подросших птенцов. На мгновение оторвав взгляд от гнезда, он вдруг увидел радугу в небе. Но тут же, следуя своей природе, устремился вниз, чтобы не упустить добычу. На подлете к гнезду, однако, путь ему преградило энергично рассекающее воздух крыло – серый ястреб не готов был уступить ему легкую поживу. Бой с ястребом завершился поспешным бегством последнего. Впрочем и орла, задетого когтями брата-хищника, перестало привлекать гнездо, над которым уже обеспокоенно кружила мать-цапля.

– Похоже, я выиграл бой с Серым Ястребом, – очнулся от наваждения Белый Орел.

Подивившись ощущению реальности видения, Орел осмотрелся и к большому удивлению обнаружил себя стоящим у двери, за которой голоса, собранные в хор, исполняли торжественный гимн. Поддержанные звучанием разного тона колоколов, они опять возбуждали странные вибрации в теле Орла. Он уже был готов потянуть ручку двери, чтобы присутствовать на службе, когда сзади на его плечо легла чья-то властная рука.

– Не входи, – приглушенно зазвучал голос. – И не оборачивайся, – добавил он. – Просто стой и слушай отсюда.

«Когда Орел отказался от мысли разорить гнездо Белой Цапли, увидев радугу в небе, – речитативом выводили поющие, – Белая Цапля в благодарность решила исполнить мечту Орла – ускорить его полет к Солнцу. “Пусть скорее станет человеком”, – решила она. И Белый Орел стал человеком и пришел в Храм Матери Белой Цапли. Пусть войдет, путь открыт!»

Рука, которая покоилась на плече Белого Орла, подтолкнула его вперед, и он стремительно прошел сквозь запертую дверь, не успев удивиться такому способу проникновения. И все же удивиться ему довелось: в месте, куда он попал, было абсолютно темно и тихо.

Тот же голос, сопровождавший его до двери, немного рассеял его недоумение:

– Служба уже закончилась. Если хочешь присутствовать на ней в следующий раз, ты должен научиться зажигать светильники огнем своего сердца. Это твое задание.

Голос умолк, и Белый Орел почувствовал, что остался в кромешной тьме совсем один.

– Что за странное задание, нужно ли понимать его буквально? – недоумевал он.

В попытке обнаружить светильники, Орел ощупью пробирался вдоль стен. То и дело останавливаясь, он вставал на цыпочки и вытягивал руки вверх, обшаривая неровную поверхность. Отважившись оставить надежный ориентир, он двинулся по центру помещения, встречая на своем пути лишь деревянные колонны, о которые не раз ударялся. Последний обследованный им угол заставил его решить, что помещение пусто и выполнять задание следует, заостряя мысль на ментальном способе зажжения огней. Едва он пришел к такому выводу, как в темноте раздались шорохи. К ним присоединились невнятные обрывки речи и звуки, похожие на хлопанье крыльев.

Холодок, скользнувший вдоль позвоночника, заставил Белого Орла собрать все свое мужество и бросить тьме вызов:

– Кто ты?! Выходи, не таись!

Тьма не заставила себя долго ждать. Обнаружив просветы, она показала, что помещение – от низа до верха – заполнено вороньем, чьи глаза блестели злобой, а острые, металлически сверкающие клювы напоминали ножи, направленные к Орлу.

Одна из птиц, выделившись из общей массы, стала расти в размерах и вдруг предстала в образе человека.

– Оставь эту затею, просто сдайся, – сказал Черный Ворон, обращаясь к Орлу.

Ледяной холод сковал тело Белого Орла, говорить ему было трудно:

– Ты не сможешь предложить мне ничего лучше света и жизни. Жизнь и есть свет.

Ворон саркастически улыбнулся. Полуобернувшись, он отвел руку назад и показал на свою свиту:

– Свет свету – рознь. Посмотри, как блестят эти клювы, – это они тут все освещают. Мой свет легко получить, но тот, что предложено тебе зажечь, добывается ценой жизни. Я несказанно щедр и готов отдать тебе мой свет даром.

Вкрадчивая, обольстительная речь ядовитым дурманом проникала в мозг, заставляя цепенеть тело и гася сознание. Орел чувствовал, что теряет контроль над собой, а, может быть, умирает. Но уйти вот так было все равно, что стать легкой добычей мрака. Нужно было зацепиться за что-то мыслью, во что бы то ни стало удержать сознание. Спасительная мысль явилась нежданно – в памяти вдруг возникла давняя легенда.

«Когда Черный Ворон собрал вокруг себя несметные стаи, мир окутала кромешная тьма. Матерь Белая Цапля бесстрашно встала перед ордами и сказала, обращаясь к Черному Ворону: “Что бы ни удумал, изгоню тебя и тьму, тобой порожденную”. Потом Она взмахнула одним крылом, и Черный Ворон исчез в белом пламени, а когда взмахнула другим крылом, исчезли и все его приспешники».

Вспыхнул яркий свет – Белому Орлу пришлось крепко зажмуриться, но как только его веки закрылись, он тут же сообразил, что источник света находится в нем самом. Мгновение спустя свет взорвался множеством белых точек, заставив Орла инстинктивно открыть глаза.

Совсем опомнившись от потрясшего его явления, он с удивлением прислушался – голос его последнего провожатого выносил вердикт его действиям:

– Брат, ты не справился с заданием – не зажег светильники в храме. Теперь ты свободен.

Сильный толчок рукой выдворил Орла за пределы помещения. Стоя на коленях на верху лестницы, он смотрел на каменные ступени, вырубленные в неподатливой горной породе, и представлял, как легко сбежать по ним вниз. Шаг, другой, за ним следующий... – и он будет свободен от бремени непосильного задания, от ощущения своей несостоятельности. Но сможет ли он освободиться от желания измениться, перестать стремиться к обладанию огнем, родственным чистому огню пространства?

Поднимаясь на ноги, Белый Орел все еще медлил в нерешительности. Удары колокола, возвещающие о начале службы в верхнем храме, заставили его встрепенуться. Он вдруг резко обернулся и побежал назад к храму. Нисколько не задумываясь о правомерности своих действий, изо всех сил толкнул входную дверь. Массивная с виду, она поддалась неожиданно легко, как будто была сделана из картона. Сила, вложенная в толчок, заставила Орла пролететь вперед и упасть ничком. Не смея поднять голову от охватившего его благоговения, Белый Орел прислушивался к звукам храмового пения. Звучал гимн Великой Матери.

«Матерь Великая, в чьем лоне зреют миры, Ты умножаешь Красоту. В своем подвиге Ты неутомима и живешь во всех мирах как неиссякаемая Радость. Ты – воплощенная Любовь, и плодишь бесчисленные формы любви, называя их своими детьми. Огненные, они порой забывают об этом и припадают к Твоим ногам, чтобы Ты напомнила им об их природе, о способности любить. Даже не представляя себе, как ярко могут сиять силой своей любви, они страдают от темноты и холода в сердце.

Матерь Великая, пусть все услышат Твой мощный Зов, пусть почуют силу Твоей Любви, пусть уверятся в своем сыновстве и как один устремятся в Твои чистые сферы, чтобы любить и творить в гармонии с Тобой, с Твоим Творением.

Славим Тебя, Матерь Великая, сердца отдавая на служение Тебе!»


--- Полет ---

Зажженный солнечным огнем, ослепительный белый покров на вершине в этот день сиял особенно сильно.

Глаза Старого Филина, неотрывно глядящего вдаль, быстро устали от блеска. Он повернулся к Белому Орлу и спросил:

– Ты, правда, решил это сделать?

Не ответив, Орел приподнял одно крыло, как бы проверяя его готовность.

– Похоже, мы больше не увидимся... – в застывшем взгляде Филина мелькнула тень тоски.

Орел поднял и опустил крылья, но после, словно бесповоротно решившись, взмыл в воздух и полетел прямо, по направлению к далекой вершине.

Старый Филин смотрел ему вслед, пока стремительно удаляющаяся точка не слилась с блестящим навершием горы. Провожая Белого Орла он размышлял о том, как обретение безграничных возможностей связано с достижением вершины.

– Похоже, по-настоящему свободным можно стать тогда, когда одолеваешь одну высоту за другой. Сначала покоряешь гору, потом летишь за пределы Земли, а там и до Солнца рукой подать... Нужно только, чтобы вместе с желанием свободы нашлась отвага, решимость к дальнему полету. Отвага растет из любви, от притяжения к высотам. Чем больше любви, тем больше отваги и больше свободы...

Высокого тебе полета, Белый Орел!
ERight вне форума   Ответить с цитированием
3 благодарности(ей) от:
Жар-птица (23.06.2021), Орион (13.05.2021), Рунгуна (12.05.2021)
Старый 19.05.2021, 19:59   #30
ERight
Активный участник
 
Аватар для ERight
 
Регистрация: 29.06.2012
Сообщений: 1,327
По умолчанию Re: Ева Райт - рассказы

Заводные барашки




Заводные барашки весь день паслись на лугу, собирая солнечный свет. А вечером отдавали его, освещая пространство около дома. Но главной их прелестью было то, что, насытившись светом звезд, они рассказывали истории: чаще всего бессмысленные, и гораздо реже – обладающие смыслом. Лишь благодаря тому что они предсказывали непогоду, отец терпел эти шумные создания, которые целый день мотались по лугу, пугая настоящих овец.

Барашки были подарены тетушкой, когда Алес исполнилось шесть лет. Выгружая их из повозки, тетушка многозначительно заметила:

– Когда-нибудь, девочка, они принесут тебе откровение от солнечного бога.

И Алес старательно вслушивалась в ежевечернюю болтовню барашков, опасаясь пропустить то волшебное мгновение, когда они заговорят о главном.

Жизнь Алес текла своим чередом, пока в один прекрасный день с гор не спустился юноша в пастушеской одежде. Увидев необычных, сверкающих на солнце искусственной шерстью быстроногих созданий, он поинтересовался: зачем при таком обилии отличных живых барашков Алес понадобилось обзаводиться их жалким подобием. На что Алес ответила откровенно, описав все замечательные свойства своих любимцев. Она умолчала только об одном – о том, что уже десять лет ждет от них обещанного откровения.

Юноша-пастух, который очень приглянулся Алес, позвал ее с собой в далекие странствия, обещая всячески охранять ее от невзгод и дарить радость совместного пути. Алес была не против, но когда представила, что ей придется расстаться со своими заводными барашками и она никогда не получит весть от солнечного бога, отказалась. Не один вечер потом провела она в грустных воспоминаниях о встрече с чудесным юношей, утешаясь милым блеянием своих всегдашних вечерних собеседников.

Настал день, когда у Алес остался всего один барашек. Два других безнадежно испортились и теперь ютились в сарае в ожидании третьего, чтобы позже быть с почестями погребенными в самом прекрасном месте сада – под яблоней.

Последний барашек уже не бегал. Простояв целый день на солнце, в вечерний час он слабо светился и старался, как мог, развлечь свою постаревшую на тридцать лет хозяйку. Так же как в детстве, Алес внимательно прислушивалась к его путанным речам, пытаясь уловить крупицы смысла. И вот однажды в поток его повествования затесался вопрос, за которым последовала пауза: барашек ожидал ответа.

– Помнишь ли ты юношу, который пришел сюда, когда тебе было шестнадцать? – спросил он у хозяйки.

– Помню, – с печальной улыбкой ответила Алес.

– Так вот это был солнечный бог.

Изумленная, Алес не могла промолвить ни слова. Тогда барашек продолжил:

– Помнишь ли главные слова, сказанные им тогда?

Алес была в отчаянии: она пропустила в своей жизни что-то очень важное. Опустившись на колени перед барашком, она посмотрела в его угасающие глаза и прошептала:

– Не помню.

А затем уловила еле слышное:

– Пойдем со мной.

Это были последние слова последнего заводного барашка, после которых он уже не мог ни светиться, ни разговаривать.

"Весть пришла слишком поздно!" – стучало у Алес в висках.

Возможно, она бы и провела остаток дней своих в горьких сожалениях, если бы так прилежно не прислушивалась к своим барашкам – носителям звездных откровений. Она вспомнила, что время тугой спиралью уходит в будущее, и догнать того, кто ушел вперед, можно, совершив прыжок между отдельными витками.

Алес собралась с мыслями и, с силой потянув ленту времени на себя... прыгнула.

Солнечный бог был по-прежнему юн, но неузнаваемо строг.

– Я пришла, дорогой – сказала ему Алес.

Но он даже не улыбнулся в ответ.

– Ты опоздала, – холодно заметил он.

Тогда Алес сказала:

– Я понимаю, что теперь не смогу делить с тобой совместный труд и радость. Однако я готова на любые жертвы, только бы служить тебе.

Вердикт солнечного бога, возможно, кому-то показался бы безжалостным, но Алес обрадовалась, когда услышала:

– Я принимаю твою готовность служить. Ты станешь моим вестником.

И он превратил Алес в заводного барашка, отправив ее вместе с двумя другими на ферму к одной маленькой девочке.
ERight вне форума   Ответить с цитированием
2 благодарности(ей) от:
Жар-птица (23.06.2021), Рунгуна (20.05.2021)
Старый 31.05.2021, 15:27   #31
ERight
Активный участник
 
Аватар для ERight
 
Регистрация: 29.06.2012
Сообщений: 1,327
По умолчанию Re: Ева Райт - рассказы

Идеальные исполнители




Маня никогда не понимала маминых опасений при работе с биоподобным гумипластом. Создавая идеальных исполнителей, мама обычно закрывала дверь бытового зала и просила не беспокоить ее ни под каким предлогом. Вспоминая об этом, Маня только улыбалась. Что же тут сложного? Распаковать коробку, смешать в нужных пропорциях черные и белые гранулы, размягчить их в руках, вылепить человечков и в завершение подержать фигурки в эфирной бане.

Назавтра родители возвращаются из командировки, а в доме форменный бедлам. Без идеальных исполнителей тут никак не обойтись. И хотя Маня никогда прежде не создавала гумипластовых человечков, она с готовностью принялась за дело.

Не в Маниных правилах было следовать инструкции. Чтобы ускорить процесс, она высыпАла гранулы гумипласта в емкость бани, прямо в действующие эфирные потоки. А потом мысленно заставляла их группироваться в подобие человеческой фигурки. Двоих идеальных исполнителей таким образом она создала без проблем. Приступая к формованию третьего, Маня занесла руку над емкостью, чтобы высыпать белый гумипласт и тут... В соседнем помещении что-то упало с ужасным грохотом. От неожиданности Манина рука дрогнула, и весь порошок, рассчитанный на две фигурки, оказался в бане.

Следовало немедленно выключить прибор, так как формовать одноцветных человечков строжайше запрещалось. Однако останавливаться на полпути Маня не умела. И белый человечек получил право на существование в течение следующих земных суток.

За Маней никогда не наблюдалось отсутствие здравого смысла, но на сей раз исследовательский интерес подавил в ней это спасительное качество. И вопрос о том, что делать с остатками гранул, решился в пользу изготовления черного исполнителя.

Пока две последние фигурки дозревали в сушилке, их форматные аналоги, уже принимали ментальные приказы своего наставника. Ничего особенного – только то, что нужно для уборки. Маня просила их собрать разбросанные по квартире вещи и материалы оставшиеся от ее рукодельных работ, удалить пятна со всех поверхностей и наконец, устранить все микрочастицы, которые издревле именуются пылью. Запрограммированные, исполнители тут же приступили к своим обязанностям, убирая со своего пути все, не соответствующее идеальному порядку.

Наблюдая за тем как просыпается белый человечек, Маня забавлялась его нелепым видом: секундная заминка при его формовании обернулась большеголовостью и коротконогостью. Едва малыш принял вертикальное положение, она тут же приказала ему приготовить пищу в духе древних традиций конца двадцатого века. Маня всегда чувствовала, когда адресат "закрыт" для мысленных воздействий. Вот и сейчас ей показалось, что человечек полностью игнорирует ее посылки. И не ошиблась.

Белый исполнитель начал свою деятельность с совершенно нелепых действий. Похоже, им руководила идея тотального созидания. Каждой частицей своего небольшого тельца он примагничивал все, что попадалось ему на пути и, умело манипулируя конечностями, доставлял в одно место. В считанные минуты он собрал в центре бытового зала всю бывшую там утварь. Когда аккуратно сформированный конус показался человечку идеальным, он помчался "наводить порядок" в других помещениях. Маня хотела поймать его, но с первой попытки промазала. А затем была вынуждена обратить внимание на пришедшего в активность черного исполнителя.

Этот, как и его янская противоположность, оказался глух к Маниным приказам. Зато развернутая им деятельность полностью опровергала строительные наклонности белого. Черный был ярым разрушителем. В мгновение ока он разбросал все элементы кучи, ничуть не заботясь о целостности вещей. Его следовало немедленно остановить!

Улучив момент, Маня набросила на него толстостенный металлический колпак и, полагая, что решила одну проблему, потянулась к подобной емкости – гипотетической ловушке для белого исполнителя. Однако ее отвлек оглушительный треск разрываемого на части металла. Это черный силой однонаправленной мысли, разрушил свою темницу. Явив апофеоз разрушения, он тут же помчался дальше.

Маня пришла в замешательство. А что если этот разрушитель доберется до стен дома? Конечно, можно позвонить в службу спасения, но тогда не миновать серьезного наказания за несоответственное поведение. Маня лихорадочно соображала и параллельно в поисках подсказки шарила глазами по разгромленному бытовому залу. Неожиданно ее осенило. Подхватив валяющуюся под ногами экранирующую сетку, она поспешила на розыски односоставных исполнителей.

Белый и черный нашлись в центральном зале, который к этому времени успели изменить до полной неузнаваемости. При этом один занимался собиранием, а другой – развалом собранного. Полному хаосу противостояли попытки их нормальных коллег навести элементарный порядок. В этой "сбалансированной" ситуации Маня могла действовать не торопясь. Она стояла посреди комнаты и следила за старательным белым человечком – наиболее статичным из всей команды. Когда на мгновение рядом с ним оказался черный, Маня метнула в их сторону экранирующую сетку и... возликовала. Инь и Ян, замкнутые в одном пространстве, не позволяющем выдавать энергии вовне, теперь нейтрализовывали друг друга.

До самого вечера и целую ночь Маня просидела возле клетки с пленниками, охраняя ее от наскоков идеальных исполнителей, которые не раз стремились убрать посторонний предмет из центра зала. К утру, когда все исполнители, превратившись в эфирный пар, исчезли, она вздохнула с облегчением.

Разминая затекшие ноги, Маня медленно прошлась по дому. Сейчас все в нем было в идеальном порядке. Исключение составляла груда поломанных вещей, сложенных уборщиками у двери домашнего хранилища. Маня затолкала их в большой ящик (дальше ими займется идеальный ремонтник) и пошла отдыхать. Засыпая, она видела одну и ту же картинку: две маленьких фигурки – черную и белую, которые дергаются как под током. Однако это не помешало ей настроить внутренний слух на общение с космическим наставником.

Голос возник, как всегда, неожиданно и передавал примерно следующее:

– Черное и белое, верх и низ – противоположности, крайности. Природой не предусмотрена моножизнь, не желающая изменяться и обогащаться за счет присоединения новых элементов. Все, не способное к усвоению нового и тем самым к совершенствованию, выбраковывается. Устремляясь к идеалу, всегда ищи середину. Идеальное – значит уравновешенное, гармоничное. Как роза, как единение сердец, связанных любовью, как Высший Закон...
ERight вне форума   Ответить с цитированием
3 благодарности(ей) от:
Жар-птица (23.06.2021), Орион (01.06.2021), Рунгуна (31.05.2021)
Старый 08.06.2021, 15:38   #32
ERight
Активный участник
 
Аватар для ERight
 
Регистрация: 29.06.2012
Сообщений: 1,327
По умолчанию Re: Ева Райт - рассказы

Ладушкин выбор



Идея Милы Уткиной

Как это всегда бывает в начале, душа, предчувствуя огромность возможностей, не в состоянии остановить выбор на чем-то одном. Образы теснятся, словно соревнуясь за звание «самого прекрасного», и заставляют изучать их снова и снова, чтобы в конце концов слиться в одно завершающее основание творения. У этого процесса не существует четких временных рамок. Одни справляются с оформлением творческого порыва быстро, почти мгновенно, другие тратят на это часы, дни, годы.

Когда Ладик решил строить свой мир, он ни минуты не колебался в выборе того, каким будет его будущее творение. Прекрасный, волнующий образ возник сам по себе. Восхитившись, или лучше сказать пламенно полюбив дарованную свыше идею, Ладик немедленно приступил к ее воплощению. Но вскоре убедился, что одного вдохновения для того, чтобы построить, пусть даже мысленно, целый мир, недостаточно. И тогда он решил совершить небольшое путешествие по сферам Света.

Егор Николаевич машинально поправил одеяло, укрывавшее тело внука, и так же, не отдавая себе отчета в том, что делает, вздохнул. Мысли в этой атмосфере, пропитанной удушливыми запахами антисептиков и человеческих страданий, приходили разные. Однако стоит заметить, что они всегда были осенены сокровенным знаменьем надежды. За свою долгую жизнь Егор Николаевич заметил, что это только в очень плохих фильмах тебя погружают в беспросветный мрак, раня душу безнадежностью, отрывая её от божеских даров. В жизни же всегда находится место надежде. Присутствие надежды в любых, даже самых тяжких обстоятельствах, – естественное состояние души. Нужно только не терять сердцем ее ободряющий луч, который и есть одно из проявлений любви Бога на земле.

Внук Ладушка, почти год лежавший в реанимационном отделении местной больницы, пребывал в глубокой коме. И во время своих ежедневных дежурств дед нередко беседовал с ним – как мысленно, так и вслух. Нельзя сказать, чтобы он особо надеялся на то, что мальчик услышит его, однако верил: речь его, наполненная сердечным теплом, помогает удерживать связь с внуком, напоминать тому, что его возвращения горячо ждут.

На самом деле, Ладик слышал, о чем ему рассказывал дед. И по своему переживал за тех, кого оставил в плотном мире, часто посылая им радость и ободрение. Однако связь с Землей сейчас существовала на периферии его сознания. За свои восемь лет он не успел прочно привязаться к земным реалиям, и даже близкие, с которыми он был связан не одну жизнь, не могли всерьез отвлечь его от насущной задачи строительства нового мира.

Творец не ощущает себя в своем творении большим или маленьким, подобно тому как не может любящий оценить размеров своего чувства. В момент любви или творения в человеке всегда пробуждается сам Бог – создатель, одухотворяющий новые формы, призванные к жизни. Окрыленный величием грядущего строительства, Ладик с великим усердием усваивал тонкие энергии светлых сфер. Их красота и многообразие были созданы человеческой мыслью, а потому совершенствование мыслительного процесса как инструмента созидания, виделось ему первостепенной задачей. Об этом не раз говорила ему Наставница.

– Если ты хочешь вырастить в Тонком мире цветы, ты должен научиться четко, до малейших деталей, представлять себе их форму, их прекрасную суть, а потом, объединив представление с сердечным огнем, отпустить энергию в пространство. Поверь, его не украсит акварельная размытость форм – результат нечеткой мысли. Такими безобразными образцами полны ближайшие к Земле слои Тонкого мира. Но ты можешь по-своему украсить высокие сферы, создав свой, ни на что не похожий, мир.

По-видимому, Ладик достаточно владел своим ментальным инструментом, настройка которого происходит в течение множества земных жизней, и потому ему неплохо удались горы: сначала останцы, а потом и величественные, покрытые белоснежными шапками снегов гиганты. В отличие от своих плотных аналогов на Земле, они были наполнены внутренним свечением, придающим массивным образованиям воздушную легкость. Горные склоны как будто парили над водами кристально прозрачных озер, в которых отражались редкие деревья. Творению растительного мира, Ладик полагал посвятить особенно много сил. Каждая травка, каждый цветок должны были стать подлинными кладезями целительных энергий – прообразами будущих целебных растений земли. У Ладика уже был один пробный, совсем маленький лужок с росными травами и яркими, полными свежей прелести цветами, куда к великой радости юного творца, прилетали пчелы из соседней сферы собирать нектар. Мальчик ясно понимал их язык и, руководствуясь оценками этих величайших знатоков тонкой субстанции цветов, продолжал работать над луговыми растениями, удаляя сорные и улучшая жизнедательность полезных. Создать немногочисленный животный мир Ладик собирался в самом отдаленном будущем, вооружившись не только знаниями, но и всем накопленным опытом.

Пребывая в усиленных трудах, Ладик не замечал времени, и лишь по тому, как седеет дед, которого он каждый день видел у своего тела, понимал, что поток событий движется к развязке, и ему необходимо сделать выбор. О выборе он узнал от Наставницы. Именно она пояснила, что поспешность, с которой он приступил к строительству мира в Надземном так же важна, как и завершение его кармических заданий на земле, и что он волен выбирать, где ему быть и что делать. Однако мальчик не мог решиться оставить одно и при этом позволить разрушиться другому. Его новый мир, едва намеченный и нуждающийся в постоянном притоке энергий, был не менее хрупок, чем мир его семьи, неизменно теряющей присутствие духа при мысли о возможной разлуке с ним.

– Дорогой Ладушка, – обращается к внуку дед, – помнишь, ты хотел собаку? Так вот вчера вечером отец принес щенка, как ты хотел... овчарку. Это мама твоя решила: если все мы будем делать, как ты хотел, ты вернешься... Раньше не говорил тебе, думал не получится, а вот вышло... Без малого шестьдесят лет курил, но уже месяц как без курева обхожусь. Сердце, правда, пошаливает, но это ничего, выдюжим... Щенка, знаешь, как назвали? Ладой. Девочка значит...

Тихую, неспешную дедову речь прерывает звонок мобильного. Егор Николаевич спешит выйти в коридор, опасаясь, как бы сигнал связи не нарушил работу реанимационных аппаратов.

– Папа, – слышится голос дочери в трубке, – задержись, пожалуйста, еще на часок. У нас на работе ЧП, как только разберемся, я сразу же приеду – Ладушку помою, переодену...
– Не торопись больно, нам тут есть, о чем поговорить.

А и вправду, деду, нянчившему внука с пеленок, знавшего все его секреты и мечты, есть о чем поведать душе отлетевшей, но так и не расставшейся с телом окончательно. Сейчас Егора Николаевича тянет вспомянуть, как он провожал в последний путь жену свою, Софью Ильиничну.

– Видать, в бабушку свою ты пошел, – рассказывает он внуку. – Соня за год до кончины меня упрашивать начала, мол не хочу я кладбища и могилы, похорони меня в реке. А я, хоть и проплавал механиком полвека, ни в какую. Где это видано христианскую душу в воде топить? А вот когда померла Сонечка, засомневался, боязно стало волю последнюю не исполнить. Пошел тогда к священнику, к тому старенькому, который еще тебя крестил. Спросил его. А он и говорит: «Благословения дать не могу, но волю жены лучше исполни». Так и отправил Сонюшку свою на дно. День был холодный, ветреный, даже волна была. Потом дождь пошел, тоже плакал...

Глаза Егора Николаевича увлажнились, и, переполненный воспоминаниями, он замолчал и после думал о своем молча, до тех самых пор, пока не уснул. Наверно, от печали канунной увидел себя он во тьме. Жутко там было, и удушье горло сжимало – то ли от тоски, то ли от слабости сердечной. Но уже вскоре во мраке свет стал пробиваться, а когда совсем посветлело, тут дед Егор внука увидел. «Надо же, – поразился старик, – ожил-таки мальчонка!»

– Дедушка, голубчик, мы с тобой на высоких небесах, – взял его за руку внук. – Смотри, как здесь красиво!

Перед взором Егора Николаевича красота несказанная предстала. Такую не то что в жизни, даже по телевизору было не увидать – краски яркие, светящиеся, благоухание такое, что аж голова кружится. Все показал Ладик деду Егору: и горы, и озера, и всякую растительность... А потом и говорит:

– Дедушка, это я сотворил, пока в коме лежал.
– Ой ли? – качает головой дед.
– Даже не сомневайся!
– Красиво тут, хорошо... А знаешь, сынок, как тебя ждут родные?
– Знаю, дедушка. Я все знаю: и про тебя, и про маму с папой, и про Любашу...
– Значит и про собаку Ладу...

Дед с огорчением отмечает, что радостный блеск в глазах мальчика свидетельствует о том, как ему здесь, в этом сказочно прекрасном мире, хорошо.

– Вернулся бы ты, – говорит он без особой надежды в голосе, – мама совсем извелась...
– Дедушка, – загорается Ладик, – я бы вернулся, мне очень хочется. Но я не могу оставить свой мир, без меня тут все разрушится.
– Кто-то нападет?
– Нет, просто в начале мира, его нужно питать своими энергиями. У него еще нет сил самостоятельно жить, как у маленького ребенка без мамы. Понимаешь?
– Понимаю, понимаю, – вздыхает дед и вдруг начинает плясать вприсядку. – Ай да я, ай да молодец!

Ладик с удивлением смотрит на деда. Тот, не прекращая притоптывать и прихлопывать, со смехом сообщает:

– А когда мамы у ребенка нету, кто за ним смотрит? Правильно. Папа. Это, конечно, не то же самое, но... Вырастает же!
– Ты хочешь сказать, что меня заменить кто-то может? – удивился Ладик.
– Молодец! Умница! Я тебя и заменю.

Ладику сложно представить, что кто-то другой, кроме него, сумеет позаботиться о его творении, ритмично насыщая его энергией любви и роста. Но дедушкиному слову можно верить. И Ладик, на мгновение смежив веки, воспаряет душой к Наставнице:

– О, Мудрейшая, благослови!

Замечая, как от тела внука отделяется вспышка ослепительного света, Егор Николаевич притихает и вдруг сердцем ощущает, что все у них получится...

Ощущение тяжести и скованности угнетает не только тело, но кажется, отзывается жутким давлением во всем существе. Темнота. А ведь только что был свет. Свет... Нет, не помнится, что же только что он видел. Рефлекторно открываются глаза. Веки удивительно тяжелые, и в узкий, щелочкой открывшийся просвет тут же врывается резкая вспышка света. Глаза немедленно захлопываются, но уже вскоре вновь осторожно приоткрываются. Господи, какой же тут неприятный запах!

Когда Ладик очнулся, он с трудом сообразил, что находится в больнице. Дедушка, который сидел рядом у кровати, спал, и мальчику не хотелось тревожить его глубокий, мирный сон. Во сне старик улыбался. Ладик понял, что одолеть тяжесть тела в одиночку не сумеет и потому стал дожидаться, пока кто-нибудь из взрослых поможет ему. Когда в палату вошла мама, его сердце затрепетало от восторга. Наверное, и мама чувствовала что-то похожее, она даже подпрыгнула от радости. А потом стала будить отца, чтобы и его порадовать: «Ладушка проснулся!»

Радость, которая вихрем ворвалась вместе с маминым приходом, вдруг угасла. На мамином, все еще улыбающемся лице внезапно заблестели слезы.

– Ладушка, дедушка умер, – прошептали ее губы и снова растянулись в непроизвольной улыбке.

Ладик закрыл глаза, и мир потускнел. Он слышал, как хлопнула дверь – из палаты выбежала мама. Но глубоко внутри ощущал созидательную энергию, которая, подобно вулканической лаве, клокотала в готовности к творению, жизни и радости. Он чувствовал, что и дед разделяет с ним эту готовность, он и дед – заодно.

– Ничего, дедушка, спеши к свету и ничего не бойся! Спасибо за то, что подарил мне жизнь!
ERight вне форума   Ответить с цитированием
4 благодарности(ей) от:
Андрей М (09.06.2021), Жар-птица (23.06.2021), Орион (10.06.2021), Рунгуна (08.06.2021)
Старый 18.06.2021, 13:02   #33
ERight
Активный участник
 
Аватар для ERight
 
Регистрация: 29.06.2012
Сообщений: 1,327
По умолчанию Re: Ева Райт - рассказы

Я возвращаюсь





День не задался с самого утра. Первое грязное пятно на его девственно-белом полотне оставила моя размолвка с Оной. Ее упорное желание провести две недели предстоящего отпуска в поездке «по святым местам» я счел ветхим пережитком. Во все времена, и теперь это уже доказано научно, местом общения с высшим Разумом было и остается человеческое сердце. И не стоило тратить драгоценные мгновения жизни на формальное приобщение к значимым фрагментами истории. Однако Она не желала мириться с моими доводами, отклоняя все дельные предложения. Мое раздражение росло, и, желая настоять на своем, я взял, да и брякнул:

– Вместо общения с живой природой ты предпочитаешь фетиши. Ты такая же, как все женщины, – неисправимая фетишистка.

Наверное, я задел какие-то сокровенные струны ее души. Она расплакалась и сказала, что никуда не поедет с человеком-роботом, который сводит жизнь к работе и удовольствиям.

На выходе из дома я прослушал оценку своего состояния. Бесстрастный женский голос сообщил, что допустимый уровень излучения империла в моей ауре превышен в несколько раз. Вдогонку он порекомендовал мне впредь избегать раздражения и пожелал счастливого пути. Аналогичный совет пришлось выслушать и от автомобильного компьютера. На этом запас его доброжелательности истощился: все мои попытки завести машину он неизменно блокировал. Выбирая авто, я искал наиболее экстремальную, высокоскоростную модель, которая бы «парила» над дорогой. Зная, что машины данного класса весьма чувствительны к состоянию водителя, я воображал, что всегда сумею сохранить равновесие, но, увы...

На работу доехал на попутке. В дороге, чтобы успокоиться, занимался йоговским дыханием. Однако в вестибюле главного заводского здания, проходя через детерминатор, лишний раз убедился, что раздражение отравило мою ауру всерьез и надолго. Пришлось отложить запланированное на сегодня посещение цеха биоструктурной электроники: тамошние автоматы, тонко настроенные на взаимодействие с энергетикой человека, наверняка, отреагировали бы на империльный газ самым негативным образом. В лучшем случае, они бы застопорили работу, в худшем, потребовали бы серьезного и очень дорогого ремонта.

Схоронившись в своем кабинете, я возобновил восстановительную гимнастику, не теряя надежды как можно скорее избавиться от последствий утренней вспышки. Как обычно, в 9.00 мягко прожужжал сигнал информатора, и автоматический секретарь приступил к передаче сообщений. Готовясь безропотно переварить насыщенный информационный поток, я привел свой мозг в состояние боевой готовности. Оказалось, что зря. Сегодня утром меня озаботили лишь одним, но крайне скверным, известием. В распоряжении начальства без обиняков говорилось, что по причине неоднократно зафиксированного заражения империлом, с завтрашнего дня я могу считать себя свободным от занимаемой должности. Вдобавок, было сказано, что теперь я переведен из рабочей категории «Б» в категорию «Г». Более низкой категорией была лишь категория «Д», к которой относились уборщики, сантехники и прочий персонал, не слишком озабоченный состоянием своего интеллектуального и духовного развития. Так на картине дня появилось второе грязное пятно...

Новость взорвалась снарядом и оглушила меня. В этом «контуженном» состоянии я покинул офис и слонялся по улицам, машинально подбирая падающие мысли:

– Наше гуманное общество ни за что не оставит меня без работы. Завтра же мне пришлют список рабочих мест, на которые я могу претендовать. Только вот незадача: мне, теперь уже бывшему главному инженеру завода пикоэлектроники, на какой-то срок придется превратиться в работника низкоинтеллектуального труда. Возможно, мне доверят управление конвейером по изготовлению деталей машин, может быть, пошлют на строительство, а может...

Здесь непрошенная слеза сбежала по щеке и упала на панель управления автомата социального обслуживания. Тихий голос сердца, зовущий оставить отчаяние, подвел меня к единственному спасительному решению: стоит заказать в социальном управлении отпуск для восстановительной терапии, как на одну-две недели я смогу «откосить» от скучной работы. После запроса о терапии на экране высветилось меню, которое предлагало: а) обратиться к специалисту (врачу или психокорректору); б) контакт с природой; в) контакт с животным; г) контакт с человеком. Лишь раз в своей жизни на правах помощника я участвовал в терапии. Тогда ее проходил мой отец. Это было незабываемое время. Мы наслаждались обществом друг друга в одиноком домике среди девственного леса...

Не слишком вникая, я нажимал одну кнопку за другой, исключая самую первую. Торжествуя от того, что заставил автомат надолго задуматься, я напоминал себе ребенка, который, озорничая, испытывает терпение окружающих. И пока умник сканировал мою ладонь, рассекречивая тайные знаки моего естества, и после, мигая индикаторами, шерстил базы данных, я бездумно напевал старинную детскую песенку: «Мы едем, едем, едем, в далекие края...» Не успели «хорошие соседи» и «счастливые друзья» в третий раз возвратиться домой, как «железная леди» выразила мне свою благодарность и пообещала прислать ко мне домой посыльного.

– Вот оно! – радовался я. – Вместо того чтобы пахать на дурацкой работе, я смогу полноценно отдохнуть на природе, в обществе прекрасного человека и его четвероногого друга.

Мою счастливую уверенность подкреплял доставленный назавтра билет на скоростной международный перелет. Я продолжал светло смотреть в будущее даже тогда, когда из воздушного лайнера мне предложили пересесть в грузопассажирский вертолет и повезли, не указывая назначения. Беззаботная улыбка озаряла мое лицо и в те минуты, когда в иллюминаторах показались горы и вертолет стал прикладывать максимальные усилия, чтобы, минуя островерхие гребни, добраться до одного из пологих склонов.

Меня высадили на горном уступе. Следом были выгружены два объемистых тюка в непромокаемой упаковке. И тут тревога стала доставать меня своим острым когтем. Похоже, с выводами я поторопился.

Вам знакомо чувство оставленности? Тогда вы поймете меня. Я стоял на маленьком каменистом плато высоко в горах, у подножья пестрел разнотравьем луг, а над головой, облетая далекую вершину, парили бдительные орлы. Осмотревшись, в десятке метров от себя я заметил домик, а точнее хижину, кое-как сложенную из неровных камней. Такое убогое жилье мне не встречалось даже в кино. Неужели в наше время всеобщего благоденствия еще может быть такое?

Из-за домика выбежал лохматый пес и, обращаясь ко мне, хрипло залаял. Несколько погодя оттуда же появилась дойная коза. Волоча за собой длинную грязную веревку, она жалобно блеяла, словно просила о помощи. Кажется, в социальной службе решили, что лучший способ восстановления для меня – это трудотерапия на свежем воздухе. Ну что ж, да будет так! Решительно тряхнув головой, я взвалил на спину один из тюков и понес его к дому.

Дверь неприятно заскрипела и, не вполне отворившись, впустила меня в полутемное помещение с тяжелым, застоявшимся воздухом. С трудом протиснувшись вместе с поклажей в узкую дверь, я вошел в комнату и сразу же увидел лежащего у дальней стены человека. Крайне изможденный, старик покоился под ворохом видавшего виды тряпья. По его неподвижной позе невозможно было определить: спит ли он, болен или уже умер. И только слабое свечение его ауры обнаруживало в нем едва проявленный трепет жизни. Зачем я здесь? Откуда такое бесчеловечное отношение к умирающему в наше время? Что это, эксперимент?

Единственная, видавшая виды, табуретка заскрипела, когда в раздумьях я опустился на нее. Не вполне отдавая себе отчет в том, что творю, я открыл чемодан и достал оттуда рацию:

– Вот сейчас свяжусь с социальной службой и скажу, что отказываюсь. Пусть пришлют кого-то другого, с медицинским образованием. А я, прямо завтра, готов приступить к любой знакомой мне работе у себя в городе.

Мой палец лег на кнопку вызова, но так и не нажал ее. Внимание вдруг привлекла висящая на стене фотография – групповой портрет молодых людей в военной форме. Наверняка, среди них был и хозяин этого дома, и происходило это давным-давно, поскольку со времени окончания самой последней войны минуло больше полувека. Мужчины на фото улыбались, но фотография излучала боль, много боли. Страх, агрессия тоже имели место, но все с лихвой покрывала мощная уверенность в светлом будущем – оптимизм, бывший источником победительных настроений. И тут до меня дошло: «Терпение!» Ведь чтобы победить, необходимо мужество и терпение. И тот, кто стал на тропу совершенствования, просто обязан запастись терпением – этой опорой мужества и гарантом достижения успеха.

Сомнения разом ушли. Избавиться от империльной зависимости и обрести желанное равновесие я мог либо посвятив себя духовной практике, либо в процессе самоотверженного труда. Поскольку второй путь был для меня более естественным, я решился действовать, не теряя более ни минуты. По мере того как я убирался, доставал и раскладывал вещи, провиант и разнообразные мелочи по полкам, моя уверенность в правильности моих действий росла. Простыни, полотенца, яркие упаковки сухих завтраков – новьё легко вписывалось в чуждое окружение, энергетически подкрепляя его силы, а вместе тем, и мое приятие атмосферы этого печального островка старого мира.

Так в хлопотах прошел день. Вечером я умостился в маленькой кухне за хромоногим, почерневшим от времени столом, решив, как когда-то в юности, начать вести дневник. Но сейчас я делал записи не столько ради описания фактов, сколько для того, чтобы как следует обдумать произошедшее.

День первый.
Первый раз в жизни доил козу. Получилось. Поменял старику постель. Старик – кожа да кости – никак не реагировал на мои манипуляции с ним. Интересно, почему жизнь все еще теплится в нем? Похоже, витальная сила, заложенная творцом во все сущее, готова сопротивляться разрушению до конца, до последней капли. Особенно, когда душа не может легко расстаться с Землей – с небом, горами... Старое мышление. Большинство современных людей настроено на легкий переход в Надземное, чтобы потом возвратиться с новыми силами и, главное, с обновленным сознанием. Я-то уж точно не стану цепляться за ветхие одежды физического тела...
Сжег на костре все лохмотья старика. Не без помощи пса отыскал горный источник. Ледяная вода помогла избавиться от преследующего меня дурного запаха. Решил, что буду заходить в дом лишь при крайней нужде. Однако ночевать под открытым небом, как я задумал, не пришлось: к ночи разыгрался злой, колючий ветер, морозное дыхание которого прогнало меня в дом. Спать в одной комнате со стариком немыслимо.

День второй.
Спал на земляном полу в кухне. Просыпался, ворочался, решил, что утро начну с уборки. Еще в первый день выяснил, что старик ничего не желает есть, только пьет. Сегодня оказалось, что он способен проглотить несколько ложек козьего молока. Это воодушевило меня. Надежда – эта любимая дочь матери-жизни, подобно воздуху, проникает во все лазейки ума, едва отступает морок безнадежности. Может быть, старик еще будет жить? Может, мне удастся выходить его?

Сегодня не стал рвать траву для козы, спустился вместе с ней и псом на веселый, искрящийся красками луг. Пока пес резвился, играя в какую-то свою игру, а его спутница мирно подчищала богатое содержимое зеленого «стола», я лежал и смотрел в небо. Оно казалось особенно высоким и объемным. Его глубину проявляли лениво плывущие облака и парящие в вышине птицы, по-видимому, орлы. Эта степень свободы птичьего физического тела всегда заставляла меня завидовать пернатым. Вдруг вспомнилось, как еще в юные годы сам, бывало, летал в астральном теле по квартире. Это приводило меня в совершенный восторг. Куда все девалось?

День третий.
Приспособился кормить старика через трубочку для коктейлей. Так выходило аккуратней. Среди еще нераспакованных пакетов нашел хорошую бумагу и разноцветные карандаши. Попробовал рисовать. Сначала рисовал гору, потом переключился на пса. Пес был большой и лохматый. Он умел позировать, вернее, спокойно сидеть, склонив голову набок, как будто внимательно прислушивался. Наверное, старик часто с ним беседовал. С кем еще было здесь разговаривать? Собственно, с кем бы люди ни беседовали, чаще всего, они ведут диалог сами с собой. Зачастую, то, что пытается донести до них собеседник, никак не изменяет привычного хода их мысли.

Уснул прямо в траве, а когда проснулся, обнаружил, что пропустил время кормления старика. Когда подошел к нему с самодельной поилкой, показалось, что брови его слегка сдвинуты. Однако, как только соломинка оказалась у него во рту, складка на лбу разгладилась и лицо приняло прежнее застывшее выражение. Я решил поговорить с ним:

– Ты, должно быть, всегда был суровым – таким же, как эти горы, ветер, гордые птицы... Ты привык к размеренной жизни пастуха и так втянулся, что не заметил, как стал заложником своей привязанности ко всему, что имел. Неужели тебе никогда не хотелось освободиться?

Конечно, теперь не узнать, приходили ли такие мысли в голову человека, который отвечал за сотни овечьи и козьих жизней. Интересно, что бы он сделал, если бы его вышвырнули с любимой работы, как меня? Или он бы поссорился с любимой девушкой?

– Послушай, дед, ты в своей жизни кого-нибудь любил? Была у тебя женщина?

День четвертый.
Всю ночь шел проливной дождь. Мне снились овцы. Много овец. Они преданно заглядывали мне в глаза, и я понимал, что без меня они пропадут. А под конец приснилась Она. В ее больших миндалевидных глазах, излучавших свет мягкой женственности, читалась грусть – под стать серому дождливому утру, войдя в которое, я вдруг вспомнил ее слова, «сказанные» мне перед пробуждением:

– Жизнь посылает нам знаки. Они раскрывают нам содержание любви. Чем чутче отзывается сердце на послания жизни, схватывая самые малые намеки, тем больше узнаешь о любви, царящей в мире. О ее прекрасных, великих и одновременно трогательных движениях в сущности жизни. Слушай сердце!

День шестой.
Весь вчерашний день старик хрипел и задыхался. Я уже подумывал о скором конце. В социальной службе, с которой я связался по рации, сказали, что из-за сильного тумана не смогут прислать доктора, Врачебную консультацию я получил дистанционно. Оказалось, что среди прибывшего со мной скарба имеются шприцы и медикаменты. Оказалось, что достаточно сделать несколько уколов и старик почувствует себя лучше и, в конце концов, спокойно уснет.

Сегодня весь день было ветрено и солнечно. Определив козу пастись, я в сопровождении своего лохматого друга отправился на прогулку. Хотелось подняться повыше, чтобы как можно полнее охватить взглядом окружающее пространство. Через два часа почти непрерывного подъема я остановился и посмотрел вокруг. Освещенные солнцем горы воодушевляли своим величием. К бодрому течению мысли располагало и цветастое убранство луга внизу. Природа в этом уголке Земли была сказочно хороша.

Когда собака зарычала, я подумал, что ее угрозы относятся к мелкой живности, которая нет-нет да и мелькала между камней. Однако вскоре я разобрал: пес рычит на человека. На горном склоне напротив, как раз возле хижины старика, стояла высокая фигура в меховой накидке и такой же шапке. В руке у нее была длинная пастушеская палка. Мелькнула дурацкая мысль: «Это старик встал со смертного ложа». Самообман открылся, как только я вспомнил, что все обветшавшее старье, в том числе накидку и шапку, я предал огню в первый же день. Старик стоял и, казалось, смотрел в мою сторону. И вдруг я уразумел, что это горы – весь заветный, воспетый в ритме ежедневного труда мир старика – вспоминают своего вдохновителя. Все, во что бывает влюблен человек, будет нести части его духа, и чем выше дух человеческий, тем больше любви он подарит пространству. Горы отвечали любовью.

Когда я писал эти строки, мне почему-то вспомнилась Она. Только что я, пожалуй, сформулировал то, чему упорно сопротивлялся в споре с ней.

– Любимая, я все понял! Ты просто хотела подняться в своей любви до тех высот, которые были достигнуты «святыми». Ты хотела впитать сердцем чудесные, светоносные энергии, запечатленные камнями, изображениями, утварью – всем, чего касались их руки, мысль, чувства... А еще ты хотела приобщить к этому сокровенному процессу меня, запамятовавшего предельно ясные формулы сердечного знания.

Догадавшись, я удивился. А потом почему-то заплакал.

День седьмой.
Я снова летал во сне! Я летел по тесному помещению и ощущал дивную свободу. Освобожденный от бремени тела, я ликовал так, как будто до этого меня держали в темнице, а сейчас выпустили на волю. Под стать моей радости преображалась и комната: постепенно ее заливал яркий свет. И когда мне почудилось, что мои глаза не выдержат его насыщенного сияния, в том месте, где была лежанка старика, я вдруг заметил движение. Это старик, не торопясь, вставал со своего ложа. В сидящей фигуре было столько же жизни, сколько и во мне. На исхудавшем лице играла улыбка.

– Ну вот, ты опять летаешь. Теперь я могу уйти. Не удивляйся, ты помог мне, но и я имел задание свыше: вернуть тебя туда, где твой путь потерял правильное направление. Не будем мелочными. Ты сжег мою накидку и шапку – вещи, которые были рядом со мной почти полвека. Но и я доставил тебе немало хлопот. Думаю, мы с тобой в расчете.

Помнится, я ответил ему:

– Как хорошо, что ты доволен. Значит, я нашел возможность вернуться к своей любви.


Наутро я обнаружил, что старик умер, и с удивлением отметил, как посветлело его лицо. Оставалось предать тело земле. Теперь я понимал, насколько этот неприемлемый для меня ритуал был важен для старика и его мира. Сами горы не простили бы мне отступничества, если бы я отправил его в крематорий, ибо с некоторых пор я стал членом этой суровой и прекрасной общины.

В наследство от старика мне достались коза и собака. Когда мы выгружались из вертолета, летное поле оглашалось лаем и громким блеянием. Я чувствовал себя Ноем, выходящим из ковчега на новую землю. Мне, как и этому древнему человеку, предстояло начать все заново: переосмыслить отправные точки прошлой жизни, войти в ритм новых житейских и духовных построений и, быть может, вновь завоевать сердце Оны.

Стоило появиться в доме, как извечно бдительный информатор стал заваливать меня потоком сообщений. Я практически не вслушивался в то, о чем спешил поведать его внятный, исключительно ровный голос. Меня не волновали температурные и влажностные показатели в доме и на улице, не приводил в состояние боевой готовности перечень ближайших дел. Вполуха прослушав приветы от некоторых своих знакомых, я удивительно равнодушно отнесся к известию о том, что завтра меня ждут в автопредприятии, где я буду служить мастером по ремонту автомобильных компьютеров. Лишь один голос заставил меня встрепенуться:

– Любимый! Когда ты вернешься, меня уже не будет. Я отправляюсь в путешествие вместе с другими паломниками. Мы сможем увидеться с тобой, когда твое сердце будет готово принимать любовь в любой ее форме.

Готова ли моя душа к безоговорочному восприятию «божественного произвола», я не знал. Пока же я отстраненно наблюдал за псом, который с глухим ворчанием трепал мою младенческую забаву – серого игрушечного зайца, в то время как в цветнике перед окном коза энергично объедала розовые кусты. Сейчас я был пуст и непредвзят, как в раннем детстве. Сейчас я снова учился познавать. Я был свободен, а значит, готов был любить. Сейчас я вновь рождался в этот удивительный и прекрасный мир...
ERight вне форума   Ответить с цитированием
4 благодарности(ей) от:
Андрей М (19.06.2021), Жар-птица (23.06.2021), Орион (19.06.2021), Рунгуна (18.06.2021)
Старый 24.06.2021, 12:00   #34
ERight
Активный участник
 
Аватар для ERight
 
Регистрация: 29.06.2012
Сообщений: 1,327
По умолчанию Re: Ева Райт - рассказы

На всех Путях ко Мне встречу тебя




Тело было сухим, стесненным внутренним, трудно переносимым дискомфортом. В нем ощущался избыток жара, и в этой связи чувствовалось утомление, как если бы человек, немало потрудившийся, готовился отдохнуть. Но отдых будто бы непрестанно откладывался ради какого-то следующего дела, которым занимались голова и руки. Эти женские, хоть и усталые, но сноровистые руки все хлопотали по хозяйству, своей умностью освобождая их обладательницу от полного вовлечения в быт, позволяя душе опекаться своими делами, что она и делала с превеликой охотой.

– Господи, Иисусе Христе, помилуй мя! – еще не вполне проснувшись, перекрестился отец Василий. – Приснится же такое...

Спасаясь сосредоточением на Лике Господнем, он творил свою утреннюю молитву. Но рука, которая то и дело тянулась то оправить одежду, то разгладить бороду, выдавала в нем мысль подспудную, беспокойную – мысль о необходимости избавления от раздвоенности сознания, здравого отделения сна от яви. Даже и теперь, по окончании службы и благословения тех немногих, кто стремился очистить и напитать душу с самого утра, он не мог избавиться от ощущения, что женщина, привидевшаяся ему во сне, и есть он сам. К смущению осознания в себе двойственности тела прибавлялось еще большее – от двоемыслия, и сверх того – от двоечувствия. К благости, к радости о любви Христовой, которая, как солнце, светит каждой твари, пристраивалось теперь ощущение предстояния перед Силой – такой требовательной и неумолимой, что отвратиться от делания добра в ее присутствии было равно падению в бездонную пропасть.

– Посоветоваться бы с кем, – думал отец Василий, но при мысли об исповеди своему духовному отцу – преподобному Макарию – огорчился: ясности не прибавится, а от ощущения своей греховности, которое только застит путь к светлой молитве, придется избавляться долго.

От напряженного раздумья отца Василия отвлекло падение сухой веточки, которую чья-то неосмотрительность заставила упокоиться в мягкой подстилке леса. Он посмотрел вверх и застал мелькание рыжего хвоста белки-быструшки и метром выше усердное движение головки с красной отметиной, принадлежащей дятлу-дровосеку.

– Вот и подсказка, – озарило отца Василия. – Мысли во мне не должно метаться, как белке по ветвям, задевая всякую, да не каждую с толком. Нужно, как этот дятел, сосредоточиться на одной, на мысли ко Христу идущей и к нему ведущей. Кто же, как не Он, будет лучшим подсказчиком?

Повеселев от этой догадки, Василий бодро зашагал по тропинке к дому, но еще на подходе был остановлен соседом своим, дедом Степаном.

– Вот ты мне скажи, – покряхтывая, говорил тот, – отчего в старости человек немощным делается – и тот, кто грешил, и тот, кто старался худого не делать?

Отец Василий, хотя и недавно принявший под свое водительство данный сельский приход, уже знал, что дед Степан – человек не верующий, однако и не скептик. Уважая стремление старика найти свою правду, Василий, тем не менее, всякий раз пытался подвигнуть его к вере:

– Всякой твари Бог дал разумение. Всякая тварь опекаема Им, но не всякая тварь опекается Им, токмо человек.

Но старик отмахивался от проповедей, как от назойливой мухи:

– Ты мне по-простому скажи, что делать, без агитаций. Человек ты молодой еще, но знаю, что суждение имеешь здравое.

– Простота – вот тебе и подсказка, – осенило Василия. – Просто приходят все обстоятельства жизни, и так же просто принять их нужно, без напрасных волнений.

Дед Степан был не согласен с таким объяснением. Он еще допускал себя частью природы, но его вовсе не устраивало уподобление человека дереву с желтеющими листьям, а потом и вовсе без них, отходящему ко сну. Этот бессрочный сон и ничем не подкрепленное обещание грядущего воскресения в теле казались ему обманом.

– Ты, Василий, не огорчайся, – как обычно, подводил черту под разговором дед, – твой Христос, может, и говорил народу правду, да тот, кто за ним записывал, что-то переврал.

Отец Василий привычно благословил старика и отправился к себе домой, в маленькую опрятную избенку, лишенную отепляющего присутствия женской энергии. Мысль о последней тут же воскресила давешний сон, натуральность коего уже приутихла под грузом дневных впечатлений. Василий тут же дал себе слово, что не станет впредь волноваться об этом не совсем нормальном сне. Однако ближе к Троицыну дню ему снова приснилась близкая ему женская душа. Отмечая свои промахи в жизни, больше всего на свете женщина опасалась потерять связь с духовным Учителем.

– Владыка, свет твоей любви осеняет Землю, ты – сострадательный и мощный, ты – указующий путь к дальним мирам... Позволь всегда следовать за Тобой! И в следующей жизни, как бы незначительна она ни была, подай мне руку Твою. Пусть как угодно будет труден путь в теле и вне его, пускай в ряду следующих за тобой займу место последнее... только не оставляй, только являй учение твое на всех путях моих.

Напрасно отец Василий напрягал крохи бодрствующего сознания в тщете узнать Владыку, к которому обращалась молящаяся: облик восточного мудреца был ему незнаком. Лишь одно вывел он, когда проснулся поутру: женщина верует в перевоплощение, а значит она никак не христианка и, что хуже всего, он сам, сочувствующий этой душе в ее веровании, тоже не может вполне считаться христианином.

Колокола в душе Василия забили набат, так и тянуло пуститься в бегство. Только куда? Куда бежать человеку, который однажды обнаружил, что имеет не одно, а два сердца, и одно из них магнитно тянется к одной святыне, а другое влечет в ином направлении. В этом случае наиболее удобным было забыть об одном из них, что отец Василий с превеликим тщанием и сделал.

Осенью, после первых заморозков, Василию показалось подозрительным длительное отсутствие на его пути деда Степана. Не обнаружилось оного и в заваленном невесть каким хламом дворе, зато в недавно отмытых окнах маячила незнакомая женская фигура.

– Не заботливый ты, даром что священник, – отчитывал отца Василия дед Степан. – Я бы тут так и помер, ежели бы Дашка, племяшка моя, не нашлась...

Не оспаривая, во многом справедливых, упреков соседа, Василий не спеша отхлебывал горячий чай и потихоньку, исподволь, рассматривал «Дашку». По-городскому поджарая, женщина была быстра в движениях, за ее моложавостью проглядывала опытность человека не понаслышке знающего об уходе за больными.

– Под иглой дед не вертись, – отвлекала она внимание старика, – игла не человек, гибкости в ней нету, знает себе одно – ходить взад-вперед.

– Человек... не человек... – с трудом переворачиваясь на спину, бормотал дед. – У людей тоже мысль как заладит по наезженному бегать... Вот, предположим, кто ни зайдет проведать, всяк так и норовит выведать, чего ради ты, Дашка, за мной ухаживаешь: ради наследства, али из-за какого другого интереса.

– Быть тебе, дед, в следующей жизни философом, – пошутила Дарья. – Ни одно явление мимо не пропустишь без рассуждения.

Отца Василия насторожило высказывание о следующей жизни, ему сразу же припомнилась женщина из сна и ее вера во многократное воплощение человека на Земле.

– Ну, а вы кем полагаете быть? – неожиданно для себя спросил он Дарью.

– Я-то? – женщина зорко всмотрелась в лицо гостя, словно раздумывая, можно ли доверить ему сокровенное. – А-а, никем, – выдохнула она наконец. – Не может нынешняя личность предопределить путь духа.

В разговоре повисла пауза, каждый опасался ненароком спугнуть только что залетевшую сюда птаху доверия. Затянувшееся молчание прервал дед Степан:

– Вот что, молодежь. Хотите беседовать, ступайте в другую комнату, а мне чуток отдохнуть надо.

Священник вопросительно поглядел на женщину, и та, чуть помедлив, пригласила его пройти в соседнее помещение. Среди бесхитростной обстановки ему сразу бросился в глаза одиноко стоящий на столе портрет человека в тюрбане. Заприметив, куда нацелен взгляд гостя, Дарья взялась за фото, намереваясь повернуть его к стене. Но отец Василий остановил ее:

– Погодите, мне хочется Вас кое о чем расспросить.

Не зная, как иначе разрушить стену недоверия, которой заметно отгородилась хозяйка, он решил поговорить с ней начистоту, как нередко разговаривают со случайными попутчиками. В свой рассказ Василий включил оба странных сна, утаив впрочем, что ощущал их героиню как самого себя. Повернутый к женщине в профиль – так легче давалась исповедь, – он не мог видеть, как с каждым его словом менялось выражение ее лица. Только высказавшись вполне, Василий решился воочию убедиться в произведенном эффекте: побледневшая, женщина смотрела на него пристальным, немного испуганным взглядом.

– Водички испейте, голубушка, – заторопился отец Василий, наполнив стакан водой из графина.

Не сводя задумчивого взгляда с собеседника, Дарья отпила глоток, затем другой..., в ее тихом голосе сквозило недоумение:

– Никогда бы не подумала, что мне мог присниться ныне живущий человек... – Поежившись, она сняла со спинки стула платок и накинула его на плечи. – Признаюсь и я, мне тоже дважды снился батюшка... ну да, православный священник... в церкви службу вел, ко Христу обращался... Только я думала, что это было со мной, в моем прошлом воплощении.

– Значит, Вы тоже имели тождество с персоной во сне? – выдал себя Василий.

Женщина склонила голову на бок, давая понять, что не находит объяснения случившемуся. Ее, вначале слабая, но потом все более откровенная улыбка предварила признание:

– Ну вот мы и свиделись...

Полушутливый тон не мог отвлечь отца Василия от всегдашнего стремления докопаться до смысла: «В чем потребность снов сиих?» Будто угадав этот немой вопрос, Дарья вытащила из-под кровати большую дорожную сумку и достала оттуда несколько книг.

– Вот, почитайте на сон грядущий, – протянула она гостю самую тонкую из них.

Не без интереса читая диковинную книжку, отец Василий то и дело взглядывал на икону Спасителя: иной раз для того, чтобы адресовать Учителю вопрос, иной, чтобы перекреститься, – уж очень прельстительным казалось ему учение о перевоплощении и особенно откровение о преемственности священных Учений, лежащих в корне религий. Получалось, что новое Учение наследовало христианство и новый Владыка принимал эстафету от самого Христа.

До первых петухов занимался Василий чтением, после чего забылся коротким, глубоким сном. Проснувшись же, обнаружил, что может опоздать к заутрене, и потому почти бегом заспешил по влажной от росы лесной дороге.

– Стой Вася, стой!

Василий обернулся и не поверил своим глазам: за ним, энергично размахивая руками, спешил полуодетый дед Степан. Тревожась, что опоздает, священник махнул на старика рукой и двинулся дальше, однако дед, в чьих глазах читалась непреложность взятой на себя миссии, одним ловким движением заступил ему дорогу.

– Куда торопишься, Вася?
– Сам знаешь, на службу, – зашагал мимо деда Василий.
– Зачем спешить, когда к Христу твоя вера пошатнулась?
– Не пошатнулась... не пошатнулась..., – занервничал священник.
– Ты, почитай, уже с полгода смутился другим Владыкой...
– Не знай я тебя, дед, подумал бы, что ты – воплощение сатаны, так и норовишь в потаенные углы души залезть.
– А ты остановись и послушай правду... чистую правду...

Отец Василий замедлил шаг и глянул на старика, чья фигура теперь маячила поодаль. То ли восходящее солнце, то ли особенная игра света и тени превращала ее в почти бесплотный образ, окруженный ореолом.

– Господи, помилуй... – три раза повторил священник, трижды перекрестив странное видение.

– Вася, запомни, – дрожащим голосом начал старик, – запомни, что я скажу. – Бог – один, он есть любовь, что без конца и без края наполняет все видимое и невидимое. Он как будто безграничный океан пламенный... Христос в нем как живое течение, и тот, другой Владыка, тоже. А мы с тобой, Вася, только частицы в этом океане, сцепленные с другими такими же. И потому в нутре Бога мы неразделимы. А уж Христос твой или какой иной Учитель жизни и вовсе сердцами срослись. И делить им нечего, ибо в едином огне определились они по своему умыслу и окромя его им уже ничего не надобно, разве что помочь нам, неразумным.

Как только нежданная проповедь подошла к концу, Василий тут же бросился нагонять упущенное. Вдогонку ему донеслось:

– Вот тебе моя подсказка... Почитай всех, к кому тянется сердце, иди за теми, кто научит найти свое течение в океане любви, чтобы быть во всех делах заодно с Богом.

Закрутили-завертели отца Василия дела, только к полудню добрался он до магазина, чтобы купить к обеду всяких пустяков. Но тут его перехватила Дарья, широкая черная повязка на голове не красила ее.

– Дед Степан помер, – сухо сообщила она. – Он, пусть даже и не верующий, но человек хороший, правильный был. Прочитайте молитвы и обряд проведите, ладно? Сколько будет стоить, я все заплачу...

– Это после, после... – взволновался отец Василий. – Когда же это случилось?
– На рассвете...
– Как на рассвете?! Я же только недавно...

Дивно течет жизнь, ее течения даже не замечаешь. А когда она в ком-либо останавливается, начинаешь вдруг присматриваться к самому главному в ней. И хорошо, если определяешься с этим главным. А если нет?

Как никогда прежде, отец Василий боялся пропустить что-то важное, какие-то существенные подсказки, которые бы позволили уберечься от ошибок, неизбежных в действиях, отягощенных личными мотивами. А потому после поминок, сразу после того, как последний сытый и не вполне трезвый гость покинул смежный двор, он вернулся туда запросто, по-соседски.

С непривычки, его, одетого в футболку и джинсы, Дарья поначалу не признала. Но, распознав в нем батюшку, даже обрадовалась. Однако же в дом приглашать не стала:

– Пошли к речке, пока изба проветрится. Там сейчас хоть топор вешай...

– Ко мне пойдем, – возразил Василий, – у меня к вам разговор серьезный, а у речки – одна беззаботность.

В чистой, прохладной атмосфере священнического дома, насыщенной запахами высушенных трав и лампадного масла, и вправду, было легко сложиться беседе с глубоким смыслом. Умостившись на грубо сколоченном табурете, Дарья прислушивалась к звукам незнакомого быта, из коих явственно проступало лишь мерное ворчание холодильника да частое постукивание китайских настенных часов.

– Вот, послушайте, – нарушил полусонное течение ее мысли отец Василий. – Сейчас я Вам зачитаю то, что сказал мне ваш дядя вчера в 7.40 утра... получается, уже после смерти... Я встретил его по дороге в церковь... четко слышал все, о чем он говорил... Я видел его явственно... как человека...

– Читайте, читайте же скорее, – перебила его Дарья.

Дрожание голоса, немногие слезы – ее реакция на прочитанное была предсказуема, однако в последующих суждениях не наблюдалось никакой слабости, напротив, они были наполнены твердой верой:

– Правда... Нужно идти за тем Учителем, мысль которого помогает сознательно совершенствоваться, который учит строить свою жизнь не как череду внешних действий в подражании окружающему, но согласно высшему предназначению.

– Значит, Вы считаете, что Христос современному миру этих знаний дать не может? – насторожился отец Василий.

– Что вы! Христос все может: и в любовь беспредельную повести, и знания духа дать... Только, простите за откровенность, религия так ограничила и затемнила его Учение, что только человек с большим сердцем может донести до простых людей его суть.

Выражение глаз иконописных ликов, казалось, было как никогда строгим. Отец Василий мысленно сотворил молитву и покачал головой:

– Нет... не смогу я оставить Христа. Понял, что потянулся к знаниям, что могу почерпнуть что-то из нового завета, данного вашим Владыкой. Но сердце-то ко Христу прикипело, напрочь.

– А и не надо, – примирительно сказала Дарья. – Смотрите, что у меня здесь, – и она извлекла из широкого кошелька миниатюрный самодельный складень, где имелись изображения Христа и Божьей Матери, нового Владыки и его ближайших сподвижников.

– Вот и славно, – похвалил отец Василий. – Объединением держится мир, и самым прочным цементом в нем служит любовь духовная. Что он без нее?

Что было добавить? В окно глядело алым глазом закатное солнце, сбившиеся в стайку воробьи наперебой наверстывали не договоренное за день, откуда-то издали донесся одинокий гудок тепловоза. Дарья поднялась и, задумавшись о чем-то своем, произнесла:

– Завтра ехать... еще прибираться надо...

То ли в шутку, то ли всерьез, провожая гостью, отец Василий сказал:

– А я было вознамерился поухаживать за вами, вдруг бы попадья из вас получилась...
– Куда уж мне, отче, – отмахнулась Дарья. – Я, чай, на добрый десяток лет старше вас и деток вам уже не нарожаю.
– Это ничего, был бы лад в доме...
– А как же вера, обряды? – посерьезнела Дарья. – Я притворяться не умею.
– Не стану я вас уговаривать, сам не знаю, во что душевное расположение вырастет. Только помните, Бог нас уже дважды сердцами крепко соединил. Что-то это да значит...

Догорающий закат как истинный вестник божественной природы слал на землю последнюю улыбку единой любви. Нужно было только признать эту явную, самую очевидную, подсказку...
ERight вне форума   Ответить с цитированием
3 благодарности(ей) от:
Андрей М (26.06.2021), Орион (26.06.2021), Рунгуна (25.06.2021)
Старый 06.07.2021, 16:04   #35
ERight
Активный участник
 
Аватар для ERight
 
Регистрация: 29.06.2012
Сообщений: 1,327
По умолчанию Re: Ева Райт - рассказы

Эффект икэнива*


__________________
*«Икэнива» родственна японскому слову икебана (композиции из живых цветов), и означает сад из живых растений



Щелкнул замок входной двери, и сразу же, не дав Елене опомниться, зазвучал-заволновался мамин голос:

– Лена! Лена! Васенька не вернулся?!

В зеркале мелькнул встревоженный взгляд и страдальческая, виноватая улыбка. С угловатой грацией неуверенного в себе подростка девочка выбежала из комнаты:

– Нет... не вернулся...

Встретившись с красными от слез глазами матери, Лена почувствовала, как растет в горле давящий комок, грозя перекрыть дыхание. Она закашлялась и побежала в кухню, чтобы выпить воды. Там, среди кудрявой зелени, двигался поезд – последняя Васькина забава. Шесть ярко раскрашенных челноков-вагончиков весело бежали вокруг стола, создавая иллюзию всамделишной детской железной дороги. Лена прошла сквозь паровоз и стену зелени и собиралась было открыть дверцу холодильника, но почему-то передумала.

Она шла по ходу поезда, то отставая, то нагоняя его, а в голове, подражая бегу быстрых вагончиков, одна за другой мелькали отрывочные мысли:

– Не представляю, как Ваське удается перетаскивать то, что он видит в своем воображении, к нам домой. Как будто карты в компьютерном пасьянсе. Его миражи совсем как настоящие. Хорошо, что он добрый. Среди пугалок ходить – жуть какая.

Лена вдруг засмеялась, вспомнив первые опыты тогда еще пятилетнего брата и реакцию на них окружающих.

– Чего смеешься? – появилась в кухне мама.
– А помнишь, как Васька корову в туалете нафантазировал? Все сначала боялись к унитазу подойти: как же, на дороге корова живая стоит, травку мирно жует. Он над нами втихую потешался, а когда самому приспичило, пришлось его уговаривать не бояться идти сквозь корову...
– Другое не могу забыть. Как бабушка к нам приехала. Ночью вышла в коридор и в крик...
– Помню, помню! Там вроде светляки в лесу светились, сова летала...
– Лена, ответь мне, где Вася... Ты знаешь... – в тихом мамином голосе звенели нотки отчаяния.

Лена опустила глаза: «Стоит ли говорить то, во что никто не поверит? А даже если поверят... Ведь сделать все равно ничего нельзя. Или можно?..» В этот момент из ее комнаты послышался требовательный зов мобильного телефона.

Беседуя с подругой, Лена разглядывала последнее братишкино творение. Растерянность ее росла. Она смотрела на ярко-красные листья клена, которые слегка шевелились от дуновения неощутимого ветра, и пыталась представить себя стоящей на выгнутом дугой деревянном мостике, переброшенном через неторопливо бегущий поток. Потом мотала головой: нет, этого не может быть. Вот Васька, он умеет входить в свои «голограммы», как называет их отец, а она – нет. Впрочем, об этом его умении родители ничего не знают, знает только Лена.

Нужно было решаться. Как же иначе вернуть брата, который несколько часов тому назад исчез в пространстве очаровательного миража? Громкая музыка, запертая изнутри дверь должны были убедить родителей: Лена занята выполнением домашнего задания. Так было всегда. Однако то, что происходило за запертой дверью сегодня, случилось впервые.

– Я очень, очень хочу быть там, где Васька. Пожалуйста, ну, пожалуйста, перенеси меня к нему... – повторяла на разные лады Лена, обосновавшись внутри объемной картины.

Она не верила вполне, что сможет оказаться за пределами собственной квартиры, в иной реальности, но внезапно, на долю секунды потеряв сознание, в волнении распахнула глаза и... Легкий ветерок коснулся ее лица. Он облетал небольшой японский сад, осторожно трогал красную листву клена, удивлялся невозмутимости шаровидных крон низкорослых деревьев и миниатюрных кустарников и второпях обдувал причудливые камни, стараясь угодить им, – хранителям здешней гармонии. Гулко билось сердце, когда Лена шла по мостику, не отрывая глаз от утонченной красоты ожившей голограммы. Учащенный пульс заставил ее остановиться: на берегу ручья она увидела брата. Он сидел на корточках рядом с такой же шестилетней девочкой и, ничего не замечая вокруг, кормил юрких красных рыбок.

– Надо же, какие красивые! – восхитилась Лена, присаживаясь рядом с Васькой.
– Угу, – подтвердил тот, ничуть не удивившись появлению сестры.
– Вася, пора домой. Ты здесь уже целую вечность. Мама волнуется.

Мальчик поднял голову, коротко поглядел на сестру, а потом искоса на маленькую японку, которая встревоженно следила за диалогом.

– Я остаюсь, – безапеляционно заявил он и, сунув руку в воду, спугнул боязливых рыбок.
– Васек, уже время, – настаивала Лена. – Ты же знаешь: та твоя картина, которая стоит в нашей комнате, скоро растает. Мы не сможем вернуться.
– Я остаюсь насовсем: вот с ней и дедушкой.

Лена посмотрела в том направлении, куда показывал братишка. Неподалеку от традиционной беседки, под водопадом белых соцветий глицинии сидел немолодой японец и неотрывно смотрел на хвойное деревце-бонсай, которое простирало свои причудливо изогнутые ветки над низкой керамической вазой.

– Дурдом какой-то, – пробормотала Лена и, повысив голос, сказала:
– Васька, я сейчас ухожу, но, учти, скоро вернусь. С мамой!

Она, и в самом деле, думала, что сможет еще раз побывать в этом чуднОм мире и, возможно, с помощью матери принудить неразумного мальчишку вернуться домой.

________________

– Мамка, иди, тебя к телефону, – звал Лену младший сынишка.
– А кто там? – поинтересовалась она, вытирая мокрые руки о фартук.
– Дядька какой-то, – доложил малый и, подражая гоночному болиду, с ревом помчался к деду, вместе с которым яро болел за гонщиков Формулы-1.

Лена взяла трубку. В ответ на ее приветствие приятный мужской голос произнес:

– Лена, это я, Вася.

У Лены екнуло сердце, однако, не доверяя ему, она переспросила и, лишь получив подтверждение своей догадки, позволила ему забиться часто-часто. Хотелось плакать и смеяться, хотелось тут же сорваться и бежать на встречу... но вихрь волнения не должен был проникнуть наружу.

– Завтра днем буду ждать вас в кафе на набережной... – сдержанно сказала она, уточняя время и место.

Ночью Лена не сомкнула глаз. В мысленном диалоге с братом она пыталась донести до него все, что они пережили за двадцать прошедших лет: обиду, ожидание, гнев и тоску, разочарование и надежду, глубоко затаенную в дальнем уголке души. На работу она отправилась, не выспавшись, и полдня только и делала, что путала цифры в квартальном отчете. Благословляя создателей вычислительной техники, она бестолково исправляла ошибки и тут же допускала новые.

– Придется проторчать здесь до ночи, чтобы разобраться во всем этом бардаке, – думала Лена, сохраняя очередную резервную копию важного документа. – Главное сейчас – дождаться обеденного перерыва.

В кафе было людно. Свободным оставался лишь столик у входа. Моросил дождь. Дверь открывалась, и в помещение торопливо входили люди, отряхивая одежду и зонтики. Наблюдая за входящим, Лена иногда переводила взгляд, рассматривая картины на стенах, светильники, посетителей... Господи, ну, где же они? Время обеденного перерыва посекундно утекало, как песок в песочных часах.

– К вам можно? – подошла к столику молодая пара.
– Занято, занято... – засуетилась Лена.
– Рена?
– Рена, Рена... – рассмеялась Лена, опознав в этом переиначивании своего имени «японскую» манеру брата заменять звук «л» на «р».

Когда короткая церемония знакомства завершилась, за столиком воцарилось неловкое молчание. В смущении Лена не знала, куда девать руки, Васька, волнуясь, приглаживал свои черные с проседью волосы. Часы показывали половину второго, до конца обеда оставалось всего двадцать минут. И тогда Лена решилась:

– Нужно поговорить.
– Что я должен сделать? – с готовностью отозвался Васька.
– Жену куда-нибудь определи... Ну, например, в картинную галерею. Там, за углом...
– Фумико-сан... – живо отреагировал на предложение брат, обращаясь на чужом, витиеватом языке к миловидной, стеснительной девушке, явно тяготившейся сложившейся ситуацией.

Отвечая ему кивком головы, девушка послушно поднялась и, изящно поклонившись Лене, направилась к выходу. Васька последовал за ней. Его трогательная забота о маленькой бледнолицей Фумико навеивала грусть. В ней было что-то церемонное, некое продолжение японской эстетики, во всем усматривавшей неповторимость и красоту. Принять узкую ладонь любимой кончиками пальцев и помочь ей подняться, осторожно прикоснуться к ее виску, поправляя выбившуюся прядку, задержать на ее облике долгий, проникающий в душу взгляд, полный нежности и трепетного обожания... Все подчинялось одной задаче: соединению воедино красоты и любви, возвращению их к изначальному состоянию неразрывного единства.

Ту же ласку излучали Васькины глаза, когда, вернувшись, он приготовился вести диалог с сестрой. Его любовное внимание сбивало с толку Елену, уверенную, что смотреть на женщину подобным образом дозволено лишь влюбленному в нее мужчине. Несколько растерявшись, Лена начала с второстепенного:

– Чем жена занимается?
– Музыка. Скрипка. Боршой оркестр.
– А ты?
– Я – дизайнер. Дераю красоту в саду.
– А-а-а, ландшафтный дизайнер, – догадалась Лена. Васька согласно закивал.

До конца обеда оставалось всего ничего – одиннадцать минут. Лена заерзала, нужно было переходить к главному:

– Как ты нас нашел, через столько лет?
– О, это брагодаря дедушке, – и дальше на своем особенном русском Васька рассказал, что у него, еще маленького, дедушка Фумико выпытал все, что он знал о себе, в том числе и адрес. Мудрый человек сделал запись и потом, когда мальчик подрос, вручил ему эту памятку о прошлой жизни. Он же не позволил Ваське забыть родной язык: покупал книги и диски на русском.
– Дедушка очень уважает традиции.
– Чего же раньше не приехал, не написал? – нащупала Лену ниточку, ведущую к давней обиде.
– Ехать... денег было мало, а писать... – молодой человек покачал головой. И хотя его взгляд бы полон сострадания, Лена отыскала в себе злобинку, чтобы отважиться спросить о главном:
– А чего вообще остался тогда?

В глазах брата мелькнуло мечтательное выражение. Видно, воспоминание о тех давних днях тешило его встревоженную душу:
– Из-за Фумико и дедушки остался. В них было столько... любви...
– А то, что мама чуть с ума не сошла, и папа запретил даже произносить твое имя в нашем доме, это ничего не значило? Скажешь, мы тебя не любили?!

Выуживая из глубин памяти невеселые воспоминания, Лена на мгновение вдруг уловила забытое ощущение очарования японского сада. Ее воображение каким-то чудом восстановило тот давний день и едва скользнувшее по сознанию и сразу же позабытое впечатление. Услышав, как волнуется незнакомая девочка, дедушка оставил свое занятие и подошел к ней. Так же, как это недавно делал Васька, бережно взял ее за руку. Его небольшие черные глаза с участием смотрели на Лену, а улыбка несла столько тепла и такта... Пожалуй, в нашем мире так встречают только долгожданных новорожденных, щедро одаряя их светом безусловной любви. Лена задумалась: сохранился ли этот свет в ее доме, получают ли ее дети достаточно ласки и понимания?

Она достала из сумки семейную фотографию и положила на стол. Дети, муж и она сама выглядели на ней вполне счастливыми. Внезапно у нее нехорошо заныло под ложечкой: «эффект» японского сада может повториться с кем угодно – с детьми, с мужем и даже с ней... Никого не удержать у входа в сад любви. Только одни позволяют себе войти, а другие в страхе бегут. Одни умеют ее охранить, а другие...

– Господи, сколько в мире дураков! – подумала она, а вслух спросила:
– Твои дети где?
– Умер мальчик, – погасла улыбка на лице брата.
– И этот ушел по зову любви, – вздохнула про себя Лена. – Ведь самая большая любовь там, наверху. Вот и получается, что все сердца тянутся к любви, и все главное движение в жизни происходит из-за любви.

От легкости, которая пришла с этой мыслью, слезы так и брызнули из глаз. Освобожденная от груза, тяготившего ее в течение многих лет, Лена легко поднялась со стула, и, лаконично перекрестив Ваську, выдохнула:

– Храни тебя Господь!

Едва прикоснувшись губами к его рано поседевшим волосам, она заторопилась к выходу. Навстречу ей уже шла Фумико.
ERight вне форума   Ответить с цитированием
2 благодарности(ей) от:
Андрей М (07.07.2021), Рунгуна (07.07.2021)
Старый 13.07.2021, 15:41   #36
ERight
Активный участник
 
Аватар для ERight
 
Регистрация: 29.06.2012
Сообщений: 1,327
По умолчанию Re: Ева Райт - рассказы

Еще до утра




– Ну, как живешь, подруга? – в вопросе сидевшей напротив женщины сквозила неуверенность, которая словно в дрожащей воде отражала чувство вины. Ее немного опущенная голова, взгляд, украдкой скользивший по собеседнице, лишь подчеркивали смущенное состояние ее души.
– Хорошо живу, – улыбнулась Яна.

Луч искренней, снимающей преграды улыбки коснулся Анны, зажигая в ней надежду избавиться от отягощающей совесть неприятной ноши.

– Как же «хорошо», Танечка? От матери твоей слышала, что семейная жизнь у тебя не сложилась, – оживилась она.

Яна не спешила с ответом. Не то чтобы ей вдруг захотелось представить декорацию своей жизни в более выгодном свете, но, скорее, ее правдивый ответ для убедительности нуждался в особых словах, понятных отвыкшей от общения с ней подруге.

– И верно, не сложилось. Живем теперь порознь. Но не одной семейной жизнью сердце согревается. Вспомни, когда ты и Ольга на парней заглядывались, у меня интерес к другому был.
– Да уж, – покачала головой Анна, – ты у нас все летала...

Из комнаты, соседствующей с кухней, послышалось всхлипывание.

– Неужто разбудили? – встрепенулась она и, быстро вскочив на ноги, поспешила в детскую.
– Дитя малое, – про себя вздохнула Яна.

Тосковала ли она о том, что не имела деток, как Анна, у которой их было четверо, или же вспомнила о чем-то прошедшем, было не разобрать. Однако выражение мимолетной грусти на ее лице скоро сменилось маской глубокой задумчивости: события двадцатилетней давности, покоившиеся с миром в клетке памяти, вдруг затрепетали вспугнутой птицей, заставив присмотреться к ним, прислушаться к их сказу.

Яна, тогда еще Татьяна, а чаще всего Танечка, два семилетия своей жизни прожила относительно безбедно в знающей согласие немногодетной семье. На пятнадцатом году, однако, этому спокойствию пришел конец.

Как-то ночью привиделось засыпавшей Тане будто она летит. Короткий полет внезапно сменился остановкой и после почти мгновенной внутренней борьбы – вверх или вниз? – завершился стремительным возвращением в тело, которое сильно вздрогнуло, заставив часто забиться сердце. Ничего такого, что бы поражало воображение, в этом сне не было. Скорее всего, «неудачный полет» ушел бы из памяти, если бы со временем ситуация не повторилась. Как и в первый раз, в «пункте перехода», где решалось, сумеет ли она сконцентрировать внутреннюю силу для продолжения полета, ей не удалось собраться и она, испытав немалое разочарование, «упала» в свое растревоженное резким пробуждением тело. Сложно было вспомнить, как и когда в ней созрело острое желание преодолеть сковывающую ее неуверенность и прорвать границу миров, но однажды это случилось. Едва задержавшись на «кордоне», Татьяна, нисколько не раздумывая, рванула вверх...

Мир, в котором очутилась девочка, был слепяще светел. Поначалу он даже показался ей бесцветным нагромождением бесформенных кристаллов. Позже сама собой появилась перспектива, и Таня рассмотрела некое подобие холмистой местности, деревья и кустарники на ней и, главное, поняла, что стоило напрячь воображение, и монотонность, происходившая от того, что множество живых оттенков, играя, складывались в единый цвет, разрушалась, уступая место радующей сердце красоте. Девочка с упоением пила нектар новых насладительных ощущений и далеко не сразу заметила высокую фигуру в серебрящемся зелено-синем одеянии. Светлый ореол, окружавший незнакомца, создавал эффект светящегося кокона, не позволяя в деталях разглядеть черты его лица. Татьяну охватило глубокое волнение, когда звук, исходящий из кокона, завибрировал четкой, понятной ей речью:

– Ну, вот ты и дома.

То, что говорил человек «сотканный из света», казалось необычным и неожиданным, однако же принималось девочкой как давно забытое, а теперь счастливо обретенное, знание:

– Вот ты и дома. Здесь, на нашей планете, я – твой Учитель, ты – моя ученица. Ответь, согласна ли ты продолжать учиться, поднимаясь от земли?
– Согласна, конечно согласна! – захлебнулась волной восторга Татьяна.
– Найди в себе силы прийти в другой раз. А сейчас иди с миром...

Ее восторженность не угасла и после пробуждения, да и потом мысль о посещении чудного мира и Учителе согревала грудь так, как бывает, когда приходит ответ на твою молитву. И потому каждый отход ко сну связывался с ожиданием причащения к этому источнику лучших мыслей и чувств. Даром, что планета была иной, в наставлениях Учителя она постоянно получала то, что представляло полезную основу жизни на земле:

– Жизнь строится любовью, все иное ее разрушает. Стремись касаться того, что вызывает в тебе любовь, и отходи от всего, что ее угашает. Если гасителей нельзя избежать, ищи убежища в мысленной связи со мной.
– Ищи знаний, которые помогут растить в тебе свет любви, держись людей – носителей этого света. Ищи случая разделить полученное с нуждающимися. Не скупись в отдаче, но, раздавая, знай меру.
– Иди по жизни без опаски. Помни, что всякое жизненное задание тебе по силам и правильно исполненное послужит ко благу. Залогом его безошибочного исполнения всегда будет сердечное сосредоточение на моем образе.

Желание поделиться своей радостью, богатством новых необычайных впечатлений одолевало Таню после каждого посещения иного мира. Поверили бы ее рассказу мама или отец? Вряд ли. Она и так слыла в их доме фантазеркой, невыгодно отличаясь своей непрактичностью от старшего брата, который за три года пребывания в городе успел окончить техникум, жениться, найти хорошо оплачиваемую работу и даже «родить» двойню. Прозвучи ее признание на исповеди, куда она время от времени ходила, не исключено, что отец Даниил обозначил бы ее контакт с миром Света как «бесовское наваждение». Оставалось попробовать осчастливить сказочно прекрасными историями подруг: Анну и Ольгу. Связанные обещанием никому не передавать Татьяниных секретов, они, и в самом деле, слушали ее рассказы как завороженные. Конечно, спроси их поначалу, правда ли то, о чем с таким воодушевлением рассказывает подруга, каждая из них, прежде чем ответить, еще бы подумала. Но со временем, замечая новую гамму чувств на Танином лице – нежданные переходы от бьющей через край радости к нежной задумчивости, – девочки стали утверждаться в правдоподобии ее историй.

– Без малого двадцать лет прошло, а мне до сих пор совестно за то, что мы сделали, – прервал воспоминания голос Анны. Теперь она хлопотала у плиты спиной к гостье, что придавало ей смелость шаг за шагом двигаться в направлении признания своей вины.
– Скажи, пожалуйста, кто из вас придумал проверить меня?
– Ольга наша... – тут Анна как-то неловко дернула рукой, припечатав край ладони к горячему противню. Охая и приговаривая «нашла меня расплата», она немедля стала смазывать ожог чем-то остро пахнущим и маслянистым.

Эти причитания и проворство движений напомнили Татьяне тот день, когда маленькая черноглазая Анечка, теребя подругу за рукав, упрашивала: «Возьми, ну пожалуйста, возьми нас с собой!» Вспомнила Яна и те проблемы, которые враз обрушились на нее, когда она согласилась: следует ли спросить разрешения Учителя; как сделать так, чтобы подойдя к тонкой границе между бодрствованием и сном, скооперироваться с девочками и взлететь совместно; и наконец, как провести ночь в одном месте. Однако последнее оказалось самым простым, ночевка на сеновале в одну из теплых летних ночей была разрешена всеми родителями безоговорочно.

Осознавая взятую на себя ответственность, Танечка старалась изо всех сил. Напряжение ее души было, по-видимому, так велико, что, подобно мощному магниту, привлекло к ее покинувшей физическое тело тонкой сущности тонкие тела подруг. И хотя возле себя она не видела ни Аню, ни Олю, ее не оставляло ощущение, что девочки где-то рядом. Мимолетная удовлетворенность сменилась некоторым разочарованием, когда в «пункте перехода» она потеряла Олю. Зато приземлившись на «своей» планете, Татьяна возликовала: с ней рядом стояла немного испуганная Анечка и широко распахнутыми глазами глядела на мир красоты. Когда поодаль на холме появился Учитель, повеяло тревогой. В этом мире, где всем правила мысль, ничего не стоило приблизиться к нему на любое желаемое расстояние, однако, как ни старалась, стронуться с места Таня не смогла. «Учитель сердится», – от этой мысли на глаза навернулись слезы. Но что-то не давало им пролиться. Когда надо, Учитель бывал строг. Вот и сейчас девочки услышали лишь краткое «идите с миром», после чего мгновенно очутились в тесных объятиях матери-земли.

Когда горячие ватрушки, распространяя аромат ванилина, заняли свое место на кухонном столе, когда острота жжения сменилась ноющей болью, Анна вернулась к прерванному разговору:

– Скажи, ты меня простила?
– Тебя-то за что?

Из горла Анны вырвалось слабое подобие стона:

– Стыдно сказать: ни единым словом тебя не защитила... А раз молчала, значит предала. Скажешь, не так?

Яна покачала головой:

– И хорошо, что молчала. Открой ты рот, и тебя бы прогнали вместе со мной. Кто бы потом твою мать-инвалида досматривал?..

Ножом, отсекающим все лишнее, нежизнеспособное, прошлись последние слова по сердцу Анны. Испытывая боль и облегчение одновременно, она спросила:

– А Ольгу смогла простить?
– Я не в обиде на нее.
– Да брось ты! – в голосе Анны сквозило сомнение.

Она подула на руку, чтобы утишить досаждавшую ей боль и посмотрела на Яну: во взгляде подруги, который неизменно выражал спокойствие и ласку, сейчас появилось жалостливое выражение – так обычно смотрят на болеющих малышей матери.

– Господи, да что же это такое? – пробормотала Анна и, демонстративно размахивая обожженной рукой, выбралась из-за стола. Ей не хотелось, чтобы Татьяна заметила ее слезы. Совсем как тогда, в далекую пору их юности, когда, прощаясь, она отворачивала от подруги свое заплаканное лицо.

После неудачного полета у Анны вдруг проявились способности к рисованию. Она писала взахлеб – картину за картиной. Фантасмагорические пейзажи вызывали у окружающих неоднозначную реакцию: у матери – одобрение, у односельчан, чаще всего, насмешку, а у подруги Ольги – зависть. Ревнуя девочек к их, пусть и нелестной, инаковости, она не преминула распустить слухи о том, что они не совсем нормальны, а, может быть, и вовсе ведьмы... Когда россказни о подругах дошли до отца Даниила, на исповеди он понудил Ольгу дать подробный отчет о фантазиях Татьяны и делах Анны, после чего недвусмысленно заявил, что видит во всем этом «происки лукавого». Отказавшись каяться в несотворенном грехе, Таня вызвала тем немалый гнев односельчан. Чтобы уберечь дочь от следствий их нетерпимости, родители отправили ее к брату в город. Анне же пришлось выдержать прилюдную порку от матери и ею же произведенное сожжение злополучных картин во дворе дома.

– Жаль, картины твои мама спалила, – посетовала Яна, потирая виски. То ли оттого, что на кухне было жарко, а, может, от невеселых воспоминаний у нее разболелась голова.
– Что ты! – вдруг рассмеялась Анна. – Это она так, две штуки в костер бросила, чтобы дураков успокоить, остальные до сих пор на чердаке валяются.
– Правда?! – обрадовалась Яна.
– Правда-правда! – закивала подруга. И пока, подтверждая первоначальную мысль, длилось это движение, яркая улыбка постепенно стала угасать и в конце концов стерлась с лица.
– Перестали писаться картины, и радость ушла...
– А муж, а деточки? Я же видела, как ты на них смотришь, с какой любовью...
– Это другое...
– Думаю, что все одно. Любовь заставляет творца творить. Художника писать картины, мать с любовью воспитывать своих детей.

Анна судорожно вздохнула, непрошенные слезы снова наворачивались на глаза:

– А я вот думала, что как предала тебя, так и пропал мой дар художника...
– Ничего у тебя никуда не пропало, просто одно выражение любви претворилось в другое.

Тут Анна снова подхватилась с места, чтобы обнять подругу.

– Хорошая ты моя, – говорила она, всхлипывая, – какой ты мне груз с души сегодня сняла!
– Ой, а давай Ольку позовем! – отстранилась она от Яны, но заглянув ей в глаза, тут же опомнилась: – Боже, что я мелю?! Тоже мне выдумала, Ольгу звать...
– Позови, если хочешь, – погладила ее по руке Яна. Ее неторопливые движения были спокойными, а глаза, все так же, светились состраданием.
– Позови, – повторила она, – прощения у нее попросим...
– У нее-то за что?! – изумилась Анна.
– За то, что искусили ее, в гордости своей не разделили с ней ласку мира высшего.
– Господи, это мы-то гордые! – выронила из рук Анна телефонную трубку, из которой уже доносился голос Ольги.

Было уже за полночь, когда привлеченная обещанием невероятного сюрприза, на пороге кухни появилась третья подруга. Ее модная одежда и умеренный, умело выполненный макияж подчеркивали то, как уверенно она идет по жизни, однако таящаяся в теле напряженность хищника, готового к прыжку, и горькая складка у рта обнаруживали преследующий ее страх и нереализованность. С усмешкой взглянув на непочатую бутылку вина на столе, Ольга достала из сумки сигарету и жадно затянулась:

– Что, ждете, каяться начну?
– Посмотреть на тебя захотели, узнать, чем живешь, – улыбнулась ей Яна.
– Ты присядь, присядь, – подставила ей табуретку хозяйка.

Но Ольга не сдвинулась с места. Будто бы полностью сосредоточившись на вдыхании ядовитого дыма, она продолжала курить. Докурив длинную дамскую сигарету до конца, она загасила окурок в подставленном ей Анной чайном блюдце:

– Все у меня есть: и магазин универсальный, и муж богатый, и сын – умник. Вот только вашего прощения мне не хватает!
– Оленька, а как же медицина? Ты ведь врачом стать мечтала... – в голосе Яны сквозили сочувственные нотки.
– Кесарю-кесарево, а слесарю-слесарево... Ты сама-то продолжаешь общаться со своим Богом?

Яна поднялась на ноги и подошла к взволнованной подруге:

– В мире светлом бываю теперь не так часто, как раньше, но связи с Учителем не прерываю. Несу его слово людям, в особенности тем, кто нуждается в утешении. Я как приехала в город, так с тех пор в социальной службе работаю, со стариками да инвалидами.
– Трогательно. Очень, – сдержанно заметила Ольга.
– Оля, театра нам твоего не надо. Уходи! – вдруг не выдержала Анна. Не переставая дуть на ожог, здоровой рукой она стала подталкивать Ольгу к выходу.
– Дай хоть ватрушку в дорогу. Идти далеко, время скоротаю, – как-то невесело иронизировала та.
– Вот приготовила тебе целый пакет – хоть все сразу съешь. Бери и иди с миром...

Вместо того чтобы направиться к выходу, Ольга вдруг остановилась и порывисто обернувшись, поглядела на Яну:

– Прямо как твой Учитель: «Идите с миром!» Может, еще и благословите, матушки?

Лицо говорившей раскраснелось, ее возмущенный разум, отвергающий естественное тяготение сердца к милости и примирению, заставлял без оглядки бросаться в омут надуманных переживаний. Яна взяла подругу за руку:

– Все мы, живущие, получаем родительское благословение свыше. Никто его не лишен – во всякое время, во всяком своем положении. Оленька, постарайся почувствовать ласку и любовь от тех, кто ведет нас, и будет тебе облегчение и направление в жизни. А мы с Аннушкой прощения твоего просим, что не сумели обласкать тебя тогда и сейчас, смягчить скорбь в твоем сердце.

Высвободив руку, Ольга направилась к выходу.

– Ты хоть бы спасибо сказала! – вдогонку ей крикнула Анна.

Откуда-то из коридора послышался тяжелый вздох и подозрительное сопение.

– Простила, – прошептала Яна.
– Простила ли? – задумалась Анна. И без всякого перехода послала мысль уже по другому руслу. «Завтра, – думала она, – нужно полезть на чердак, найти кисти. Краски, чай, засохли... Похоже, так пересыхает в нас творчество, когда мы не прощаем».
– Сами себе запруды ставим, – сказала она вслух. – Завтра воскресенье, пойду у всех прощения попрошу, кого обидела или на кого сама была в обиде.
– Себя не забудь, – тихо подсказала ей Яна.
– С себя любимой и начну, – засмеялась Аннушка. Когда скрипнула входная дверь и в коридоре вновь послышался стук каблуков Ольгиных сапог, она подмигнула Яне:
– Похоже, будет с кем по душам поговорить... еще до утра.
ERight вне форума   Ответить с цитированием
2 благодарности(ей) от:
Андрей М (14.07.2021), Рунгуна (14.07.2021)
Старый 29.07.2021, 14:12   #37
ERight
Активный участник
 
Аватар для ERight
 
Регистрация: 29.06.2012
Сообщений: 1,327
По умолчанию Re: Ева Райт - рассказы

Пасхальная неделя






Предопределенное свыше, пребывание в инвалидной коляске тяготило его уже не один год. Часто Коле приходилось сидеть и ждать: позднего возвращения матери, учителей, присланных для занятий, редких посещений районного доктора. Самым приятным, пожалуй, было ожидание почтальона дяди Коли.

– Привет, тезка, – начинал тот свою речь при каждой встрече. – Смотри, какие умные, да и не умные, журналы и газеты люди выписывают. И он ждал, пока Коля торопливо просматривал красочные картинки и заголовки, иногда позволяя ему оставить свежий номер до вечера.

Пасхальная неделя была дождливая, и, как всегда весной, Коля страдал от сырости. Сидя у окна, он кутал ноги теплым пледом и мечтал, чтобы произошло что-то необычное, из ряда вон...

Когда к окну подошел дядя Коля, мальчик был немало разочарован. Оказалось, что почтальону было некогда показать ему новинки прессы. Он ограничился тем, что просунул в форточку большой распечатанный конверт со словами:

– На! Дарю. С самого нового года адресата найти не можем и назад отослать не получается – видать с обратным адресом накуролесили.

Когда почтальон ушел, Коля поднял с пола потрепанный конверт и достал оттуда настенный календарь. Фотографии в календаре оказались очень красивыми. Коля по многу раз пересмотрел каждую из двенадцати. После этого он решил повесить его на стену вместо строго, пятилетней давности, однако потом почему-то передумал. В течении дня он еще и еще перелистывал страницы своего нежданного подарка. В последний раз он взял в руки календарь уже перед сном и долго любовался апрельской композицией, посвященной празднику Пасхи.

В эту ночь Коля долго не мог уснуть. Сначала ему мешали разные мысли, а потом вдруг показалось, что в комнате стало как-то слишком светло. В конце концов, он встал, надел тапочки и подошел к окну. Одернув штору, он не поверил глазам: за окном был солнечный день, цвели вишни, зеленела сочная трава, а поодаль золотились купола белоснежного храма, праздничным звоном призывающего прихожан к заутрене.

Недолго думая, Коля распахнул окно и вылез наружу. Он шел к храму, наслаждаясь яркой красотой и в то же время исключительным покоем этого чудесного утра. Отвечая на приветствия встречных, он не переставал радоваться их радушию. Не умея объяснить удивительную легкость передвижения, он решил, что просто позабыл момент, когда ему удалось встать на ноги.

Мать нашла его на рассвете. На улице. В грязи. Под распахнутым настежь окном.

– Горе ты мое луковое, – причитала она, с трудом втаскивая Колю на коляску. – Ты хоть помнишь, как ты сюда попал?

Однако Коля ничего, кроме своего давешнего путешествия не помнил. Впрочем, он был уверен, что рассказывать матери о нем не стоит.

В этот день он был занят больше обычного: пришлось учить давно запущенную им историю – назавтра планировалось зачетное занятие. Только поздно вечером он ненадолго раскрыл календарь, обратив на сей раз особое внимание на тропический пляж с присущей ему экзотикой.

Уже засыпая, Коля вдруг почувствовал импульс, заставивший его подняться и подойти к плотно зашторенному окну. Просунув голову между полотнами, он буквально остолбенел от удивления. Под окном золотился раскаленный от зноя песок, высоко в небо тянулись пальмы подставляя ветру свои и без того растрепанные прически, манили бамбуковые бунгало, обещавшие прохладу и освежающие напитки.

Коля не шел, а бежал, задыхаясь от жара и радости. Его ликованию не было предела, когда соленые брызги мощного океанического прибоя полетели ему в лицо. Беспредельной свободой дохнуло на него при виде юрких серфингистов, скользящих по гребням неукротимых волн. В висках стучало: "И я так могу! Могу!"

Было стыдно смотреть в измученное лицо матери, вытаскивающей его – мокрого и грязного – из-под окна, и молчать в ответ на ее слезное вопрошание:

– Как ты здесь снова очутился? Соображаешь ли, что ночи холодные? Неровен час, застудишься. Кто тебя выхаживать будет? С двух работ мне никак не отпроситься. Когда же будет от тебя покой?

Растертый водкой, Коля затем был водворен в кровать под два одеяла. Для усиления терапевтического эффекта ему пришлось безропотно допить оставшееся от растирки содержимое шкалика. И, наконец, пообещать, что и носа из этого традиционного убежища простуженных не высунет. Однако едва за матерью закрылась дверь, осененный внезапной догадкой, он выбрался из-под одеяла и потянулся к календарю.

Вооружившись фломастерами, Коля долго и старательно рисовал на чистой задней обложке календаря звездное небо. Несколько позже достаточно бодро ответил на вопросы историка и заработал честную четверку. Но к пяти часам силы его, подорванные изрядно подскочившей температурой, иссякли. В полусне-полубреду он различал голоса матери и врача, позволял поить себя разной гадостью и все стремился освободиться из-под сотни, как ему казалось, одеял.

Неожиданно ему полегчало. Отбросив все мешающее, Коля вскочил на ноги и подбежал к окну. То, что он увидел вовне, сначала его разочаровало. Небо с мириадами слабо мерцающих звезд ночной порой было для него не в новинку. Но вскоре он заметил, что на улице отсутствует фонарь, тускло освещающий соседский забор. Отсутствует и сам забор, и темная масса сиреневых кустов за ним. Это был иной, отличный от земного, мир. Чтобы попасть в него, стоило лишь шагнуть в распахнутое окно.

Падение в бездонной бездне было нескончаемо жутким. Коля беспрерывно кричал от ужаса. Когда он уже было уверился, что этот кошмар никогда не закончится, все вокруг переменилось. В одночасье он почувствовал, что стоит на твердой почве, а видимое пространство заливает невиданной красоты радужное сияние.

Окрыленный, он не бежал, а буквально летел вперед. Кажущаяся нескончаемость этого движения лишь вдохновляла его. Он даже ощутил легкое разочарование, когда вдалеке показались человеческие фигуры. Приблизившись к длинной очереди, состоявшей из молчаливых людей, Коля занял место в ее конце и стал наблюдать. Откуда-то с противоположного конца, доносились бесцветные голоса: слабые – просительные, низкие и глубокие – констатирующие. "Хочу иметь много знаний. – Разрешено". "Всегда быть в выигрыше. – Отклонено". "Сына доброго. – Разрешено". "Порчи соседского имущества. – Отклонено". "Крепкого здоровья. – Отклонено".

Когда подошла Колина очередь, он, уже давно решивший, о чем будет просить, вдруг запнулся. Его очень страшила возможность отказа. Пытаясь предугадать судьбу своей просьбы, он старательно приглядывался к выражению строгих лучистых глаз троих стоящих перед ним вершителей судеб. Но взгляд их был непроницаем. Дрожащим голосом Коля попросил: "Хочу ходить. Можно?" и тут же услышал в ответ лаконичное: "Разрешено".

Последнее слово, в отличие от всего остального, накрепко впечаталось в его мозг при пробуждении. К чему оно относилось, Коле было неведомо. На все горестные вопросы матери, среди ночи тащившей его с улицы в дом, он, недоумевая, тупо повторял одно и то же: "Но ведь разрешено. Разрешено же". Мать полагала, что сын бредит, но, когда убедилась в отсутствии у него повышенной температуры, испугалась, что он тронулся умом.

– Господи, спаси и помилуй убого раба твоего Коленьку. Спаси и помилуй, – горячо молилась она перед образом, заливаясь безутешными слезами.

Горячая жалость к матери заставила Колю прекратить бессознательное говорение. Он захотел тут же помочь ей. Немедленно облегчить ее боль.

Сползая с кровати с тем, чтобы перебраться в коляску, он случайно встал на ноги и вдруг, вместо привычного в этих случаях падения, ощутил под ними опору. Шаг, другой, третий... И вот уже, неуверенно ступая, Коля вплотную подошел к матери и тронул ее за плечо...

Счастливое завершение этой истории немного омрачило таинственное исчезновение календаря. А ведь Коля так рассчитывал совершить еще десяток оставшихся путешествий. Впрочем, теперь ему были доступны всамделишные путешествия, в свершение которых он горячо верил. Потому как на многие жизненные вопросы теперь у него имелся единый ответ: "Разрешено!"
ERight вне форума   Ответить с цитированием
2 благодарности(ей) от:
Андрей М (05.08.2021), Рунгуна (30.07.2021)
Старый 08.08.2021, 13:24   #38
ERight
Активный участник
 
Аватар для ERight
 
Регистрация: 29.06.2012
Сообщений: 1,327
По умолчанию Re: Ева Райт - рассказы

Быть свободным, быль



Пространство наполнено мыслью. Пространство руководимо мыслью. Жизнь есть пульсация мысли. Сознание фиксируется на мысли и этим живет. Сколько мыслей наполняют пространство!

– Скорость, свобода, почти полет... Свобода – значит, никаких ограничений... И в этом весь кайф. Ветер, правда, наперекор, в лицо... Но без сопротивления и свободы бы не было. Как ее почувствуешь иначе?.. Свобода – большая радость... ради этой радости она и нужна... А что лучше радости?.. Что прекраснее той радости, которую дает свобода?..

Белый пунктир разметки сливается в одну длинную полосу, относительно которой стремительно мелькают деревья и медленнее – поля за ними, а если поднять голову, то еще медленнее – облака – уже не статисты, но наблюдатели.

Страсть к свободе не затухает, даже когда на полной скорости влетаешь в поселок и до холодка в подложечке испытываешь свое бесстрашие в самых крутых маневрах. Эх, посмотри на меня мама!

– Эх, посмотри на меня мама... До чего докатился... И дорога вроде пустая, и с переходом не медлишь, но шаг за шагом – дается таким трудом... О-ох!.. Какой же идиот!.. Слава Богу, с ног не сбил! Но сердце-то, сердце... Господи... за ним еще один! Зачем земля таких носит?!..

– Зачем земля таких носит?.. Мыслимое ли дело, а ежели бы сбил старика?!.. Ишь как гонит... И закон ему – не закон... Свободы ему захотелось!.. Где это видано, чтобы полная свобода одного не обернулась бы несвободой для другого или даже для многих?.. Законы на то и существуют, чтобы каждому в любой момент его границы отмерить. Вот сейчас добавлю газу и догоню паразита, всыплю – мало не покажется!..

Проносятся мимо заборы, дома, удивленные, сердитые или обрадованные прохожие, но не уйти от надзора облаков, от опеки того, что стоит поверх земной свободы. Сейчас решается, чья мысль победит – бегущего или догоняющего, чья мысль станет определяющей в развязке погони. Вдобавок, на весы ляжет и мысль каждого, кто провожает взглядом паренька-мотоциклиста и догонялу на видавшем виды «бобике» – местного участкового.

– Ну Руська!.. Видать жить надоело, раз так гонит...
– Правильно Акимыч, догони его и врежь как следует!..
– Газуй Руська, ты – самый крутой!..
– Вот сволочи, гоняют по поселку как будто...

– Ах!.. – момент развязки шокирует всех.

Руська со всего размаху врезается в дерево и отлетает как тряпичная кукла, в которой больше нету ничего человеческого. Улица оглашается криками, топотом бегущих ног, визгом тормозов... Пространство сужается до состояния непоправимой беды.

Не каждый согласен замкнуться в бедовании и мало кто может направить мысль ради лучшего исхода дела, зато почти каждый ищет возможность как-то облегчить свое горе, а хотя бы и найти виноватого.

– Это Акимыч, гад, малого загнал! – вырывается вдруг из скопления народа.

Этот вопль исподволь заставляет разогнуться согбенный над телом кулак толпы. Стянутая к центру, она вдруг начинает рассеиваться, вытягиваясь в направлении «бобика», который неловко приютился на обочине. Участковый, занятый переговорами со скорой, не сразу опознает текущий в его сторону гнев.

– Он во всем виноватый!.. Милицию сюда вызвать!.. Он сам – милиция, ему ничего не будет!.. Тогда сами судить будем!.. – гомонит, решительно наступая, толпа.

Заметив оголтелое выражение лица Васьки-Кривого, Руслану Акимычу сразу же захотелось бежать куда глаза глядят. Отирая испарину со лба, он глубоко вдохнул, чтобы остановить страх, комом подступающий к горлу.

– Спокойно, Акимыч, спокойно! – увещевал он себя. – Надо собраться и все делать по инструкции...
– Какая, к черту, инструкция?! – паниковал в нем инстинкт самосохранения...

Трудно сказать, какое решение принял бы участковый, не донесись до него откуда-то издалека пронзительное: «Беги, Акимыч, беги!»

Бежать и догонять, освобождаться и порабощать – одно порождает другое и замыкает противоположности в круг. Метаться от одного полюса к другому – значит даром тратить энергию, значит не замечать, что истинная свобода – в центре, в том состоянии любви, которое, единственное, утверждает равновесие, непричастность ни к одному из полюсов.

Руслан Акимыч бежал недолго: не уйти ему было от молодых и быстроногих, одержимых азартом догнать и принять участие в акте «справедливого» возмездия. Нырнув в первую же незапертую калитку, он резким движением задвинул засов и, тяжело дыша, стал искать глазами, куда бы приземлиться. Самые рьяные его преследователи тоже были озадачены необходимостью одоления возникшей на пути преграды. Они шумно дергали ручку калитки, продолжая выкрикивать угрозы уже не только в адрес участкового, но и поминая недобрыми словами хозяйку двора, которая растерянно стояла на крыльце.

Когда Ладик вышел на шум, он сразу же заметил, как потускнела аура бабушки. Бабушку явно страшила неоднозначность сложившейся ситуации. Она продолжала стоять, ничего не предпринимая, но едва Ладик двинулся в сторону шумных и обозленных людей, чтобы поговорить с ними, утишить, она тут же крепко схватила внука за руку.

– Баби, не бойся они не зайдут! – успокаивал ее Ладик. Он знал, что никто не одолеет стража, стоящего у ворот. И хотя человек в белой до полу рубахе никому, кроме Ладушки, не был видим, власть его была такова, что никто не посмел бы не то, что ступить во двор, но даже отворить калитку.

– Баби, пойдем вместе, поговорим! – сжимал бабушкину руку Ладик.
– Стой тут, сама поговорю! – решительно взялась за грабли бабушка и направилась к забору, над которым уже торчали головы осаждающих.

«Убийца, убийца!» – продолжали скандировать за забором... В какое-то мгновение Ладику показалось, что бабушкина походка стала менее уверенной, словно она внезапно переменила свое первоначальное решение. Так и случилось. Грабли вдруг полетели наземь, и пожилая женщина, как-то по-особенному распрямившись, решительно распахнула калитку. Под прицелом недобрых взглядов она вошла в толпу и негодующе бросила: «Заходите во двор, кто хочет еще одной смерти!»

Черная злоба тучей опускается на головы людей. Она закрывает проход в прекрасную страну высоких помыслов, путь в которую лежит через сердце. Она разъединяет сердца, нарушая естественное тяготение людей к самому широкому сотрудничеству друг с другом, с силами природы и мирами надземными. Человек потерял ощущение своей истинной природы, забыл об истоках своего истинного Я и, словно в потемках, бредет по жизни на ощупь. Человек убивает и убиваем.

Не только злобные действия, но и злобные помыслы несут отравленные стрелы, посягая на жизнь того, кто не защищен светлым мышлением или временно оступился. Неисповедимы пути мысли, неведом результат ментального членовредительства. Ладик знал об этом и, сожалея о невежестве человеческом, думал, что тому, на кого сейчас обрушился молот ненависти соседей, необходима помощь.

Едва осмотревшись в чужом дворе, Руслан Акимыч поспешил добраться до автомобиля, который хозяева оставили неподалеку от крыльца. Укрытие, конечно, было так себе, но выбирать не приходилось, – ноги слушались плохо, в горле пересохло, а сердце и вовсе отбивало морзянку незнакомого алфавита.

– Где правда? Поступаешь согласно закону, хочешь спасти, предупредить... и ты же виноват... Тебя же считают преступником... А может, и впрямь, виноват? Закон человеческий и закон божеский не всегда идут в ногу. Кто рассудит?.. А Руську-то не вернуть...

От этих невеселых мыслей сердечный ритм и вовсе сбился, в груди заныло, в душе потемнело так, как будто ее внезапно покинула надежда – светлая примета беспрерывности жизни, источник всяческого оптимизма. Участковый, сидевший на заднем сидении, как на лавочке, бочком, теперь завалился на спину и часто задышал. Из глаз его тихо потекли слезы.

Замешкавшись у запертой двери машины с той стороны, где находилась голова Акимыча, Ладик вдруг отметил про себя, что в салоне посветлело. Он перестал дергать ручку и прильнул лицом к стеклу.

– Брось, Акимыч, не терзай себя... Не виновный ты..., – говорил Русик, склонившись над тезкой. – Я сам, дурак, виноват... Цену свободе не знал...

Будучи теперь бесплотным, дух юноши легко перемещался туда, где о нем думали. Эта способность только что ушедшего человека – отвечать на страстный призыв с земли – для Ладика не была тайной, он мог видеть и слышать отлетевшие души, как и предвидеть безуспешную попытку Русика отереть с лица участкового слезы. Но не ошибка, обычная для перешедшего границу и полагающего себя все еще живым, заставила Ладика улыбнуться. Радость рождалась от сопереживания освободившейся душе, которая обрела, наконец, свободу – от уз земли, от неразличения мозгового и сердечного знания, от изнурительного метания между полюсами... Добро и зло теперь стянулись к центру круга и превратились в свет, который, устремляясь кверху, стал путеводной нитью для восходящего...

– Баби, он его простил, я сам видел!
ERight вне форума   Ответить с цитированием
2 благодарности(ей) от:
Андрей М (09.08.2021), Рунгуна (08.08.2021)
Старый 15.08.2021, 16:10   #39
ERight
Активный участник
 
Аватар для ERight
 
Регистрация: 29.06.2012
Сообщений: 1,327
По умолчанию Re: Ева Райт - рассказы

Светлый понедельник




... и вот однажды в сиянии утра я вижу ангела. Он стоит спиной к окну, но, кажется, нисколько не заслоняет света. Жданный, желанный, он пришел... Но что же я?

Моя душа – маленькая девочка в красном платьице – подбегает к столу и с тарелки, на которой празднично высится пасхальный кулич, берет крашенку. Зажав ее в кулачке, она так же порывисто спешит к ангелу и, приблизившись, вкладывает свой дар в сложенные лодочкой руки. Замкнув яйцо в ладонях, ангел прижимает их к сердцу – дар принят.

Я медлю... Вот сейчас... сейчас соберу букет лучших чувств – из чистых восторгов, из молитвенных обращений, из самоотверженных стремлений – и поднесу их Прекрасному... Поток чистого света, готовый поднять меня над обыденным, прерывает мысль стыда: ведь Он, прокладывающий нити жизни в самых разных условиях, был ко мне бесконечно милосерден; Он не предложил мне чутко ступать над пропастью, подобно канатоходцу, и не проложил нить жизни среди скал грозных опасностей; Он уложил ее на прочное основание в мирном беспечальном месте и сказал: «Иди прямо! Я с тобою всегда». Но шла ли я прямо? Нет. Я помню свои прыжки вокруг да около, помню, как уходила земля из-под ног, как мерк свет... Как подойду к Твоему вестнику, если так небрежно распорядилась Твоим щедрым даром?..

Под бременем тягостных мыслей я закрываю глаза, а когда открываю их снова...



Глаза его лучились любовью, обволакивали сердце, открывали в нем радостное приятие окружающего – дивной чистоты высокого неба, превосходного, поистине райского, сада, милых и приветливых людей, которые вместе со мной ожидали, что им скажет дивный юноша в белых одеждах.

– Ну что ж, друзья, давайте поднимемся на первую площадку, – предложил ангел и стал легко восходить по лестнице, ведущей на вершину горы. Широкие ее ступени по центру были разделены каскадом падающей вуалью воды, а по сторонам богатым ковром легли растительные узоры с простой, но безупречно правильной геометрией.

Одним махом одолели мы подъем в двадцать ступеней и остановились, готовые внимать речам нашего водителя. Однако то, о чем он заговорил, опрокинуло чаши восторженности.

– Друзья мои, кто из вас убивал человека, поднимите руки...

Мы были немы, недвижны и крайне озадачены: разве среди нас могли быть такие? И правда, никто не поднял руки.

– А было ли с вами такое, что, наблюдая сцены убийства, вы относились к происходящему одобрительно?

Один мужчина неуверенно потянул руку вверх, и я подумала: а ведь бывало, что я чувствовала удовлетворение, когда видела в кино, как правые с оружием в руках побеждали неправых... Нашлись и другие, которые так же, как и я, честно оценили свои чувства и подняли руку – их было немного. Все прочие недоуменно переглядываясь, выжидали. И тогда ангел сказал:

– Убивая человека или мысленно поддерживая убийство, мы бросаем в океан жизни отравленный камень. Волны от его падения расходятся по всему океану, отравляя его. Знайте, убивая одного человека, вы убиваете все человечество.

На глаза навернулись слезы: как же трудно лицом к лицу встретиться со своей нехорошестью!

– Пусть те, кто поднял руки, идут теперь по одну сторону каскада, а мы пойдем за тобой по другую, – обратилась к ангелу одна из «праведных».

– Если никто не против, давайте сделаем так, – согласился он.

Но уже на следующей остановке нелепость такого разделения стала очевидной, ибо здесь ангел попросил ответствовать тех, кто хотя бы раз в жизни солгал.

После признания себя убийцей, мне было уже не страшно подтвердить использование мной обмана как средства достижения своих целей. Странно, но признавшиеся вновь оказались в меньшинстве. Лишь тогда, когда ангел сказал, что не только отравляющие океан жизни ложью повинны, но и те, кто, слыша ее, не противятся ей, число поднятых рук умножилось. Меня потянуло посмотреть в глаза тех, кто был уверен в своей исключительной правдивости, но из них поблизости оказалась только пожилая женщина, которая не так давно предлагала нам разделиться на группы. К сожалению, она была в темных очках, и мне так и не довелось узнать, сознательно ли она шла на обман или же была по-детски невежественна.

Продолжая подъем среди калейдоскопа зелени разных оттенков, украшенной голубыми, белыми и оранжевыми цветами, я размышляла об откровенности природы. В ней нет ничего лживого, она бесхитростна со времен своего возникновения и по сей час. Но человек настолько удалился от изначальной разумности матери-жизни, что даже помимо воли порой вынужден лгать, хотя бы из чувства самосохранения. Оправдывает ли это меня? Думаю, нет.

На третьей остановке ангел напомнил о недопустимости осуждения. Мужчина, который в начале нашего похода первым поднял руку, поинтересовался у него, как относиться к самоосуждению.

Недалеко от подножия лестницы росло молодое дерево. Показав на него, ангел сказал:

– Мудрый садовник, заметив, что ствол дерева искривляется, привяжет его к прочной опоре – он не станет выпрямлять его с помощью топора.

Не подходите к человеку с топором – ни к себе, ни к кому другому.

Дерево, предохраненное от искривления, постепенно выровняется. Так и человек, чью деятельность ограничивают законы матери-жизни, со временем научится себя вести и перестанет давать повод для неодобрения.

Женщина в очках недоуменно хмыкнула:

– Если бы мы ждали, пока человека научит жизнь, человечество бы самоуничтожилось – все мы не безгрешны.

– Пожалуй, – улыбнулся ангел. – Полагаю, вас спасает то, что зло вы творите не одновременно. Представьте человека каплей в океане и вообразите, что ударится она о берег, только будучи в составе очередной волны. Другие капли, находящиеся вдали от берега, только до времени будут охранены от удара. Но когда-то настанет их черед...

Подъем на следующую площадку затянулся: молодежь спешила вперед, люди в возрасте шли с отставанием. Отстала и я, засмотревшись на игру двух мотыльков. Белые и голубые крылышки трепетали, перемещая бабочек в разные стороны, но при этом расстояние между ними было неизменным, словно их соединяла невидимая нить. Каково же было мое удивление, когда в продолжение беседы ангел заговорил о привязанностях. Все мы дружно подняли руки, признаваясь в том, что имеем в жизни что-то такое, без чего не мыслим ее. И тогда для преодоления следующих пятидесяти ступеней наш вожатый предложил разбиться на пары, где более энергичный ходок вел бы за руку отстающего.

Моим помощником оказался худенький паренек в черной майке. Несмотря на худобу, он рьяно тащил меня наверх, лишь изредка позволяя перевести дух. Я видела его досаду, когда наверху он обнаружил, что мы пришли вторыми, и поспешила извиниться, но в ответ он лишь пожал плечами и отвернулся.

Когда все, наконец, были в сборе, ангел сказал:

– Привязанности прочными энергетическими нитями приковывают вас к предмету вашего обожания – к человеку, животному или вещи... В случае их потери, эта зависимость превращает вашу жизнь в трагедию. Но потери неминуемы... И тем более вы лишитесь всего, что вам дорого ныне, после вашей смерти.

– А любовь? Любовь – это тоже привязанность, – зазвучал высокий женский голос.

– Любовь и привязанность – две стороны одной вещи, только в одном случае мы видим ее лицо, а в другом она вывернута наизнанку – нам остается только догадываться о яркости ее окраски, о ее рисунке или фасоне – одним словом, в ней нет ни красоты, ни гармонии.

Да, нить любви прочна, как и нить привязанности, но исходящая из сердца, она достаточно эластична, позволяя объекту любви отдаляться и даже теряться, но при том всегда оставляя надежду на встречу и сердечную взаимность. Нити привязанностей – порождения ума, – напротив, жестки. Любовь дарит свободу, привязанность обрекает на болезненную зависимость.

Впереди вас ждет еще более длинный переход без остановки, потому я вновь предлагаю разбиться на пары. Только теперь прошу, даже настоятельно рекомендую, составить пары только по взаимному желанию.

Пар образовалось совсем мало. Мальчик в черной майке, видимо не оставляя надежду на лидерство, выбрал вместо меня сухопарого, седовласого мужчину, отчего мне стало немного обидно. Отвернувшись от него, я тут же встретилась глазами с ангелом. Он ласково глядел на меня и, как будто ко мне одной, говорил:

– Не стоит привязываться также и к тому, что не имеет формы, – к будущему результату ваших трудов, к любым ожиданиям или к тому, что было с вами в прошлом. Это все равно, что идти с головой, обращенной только вперед или повернутой назад, пренебрегая возможностями, которые появляются на пути.

И меньше всего стоит связывать свое движение к цели с мнением окружающих. Ваше настроение не должно зависеть от того, что думают о вас люди. Даже неодобрение друзей – не повод для расстройства.

– Ну вот, я в полном порядке, – стряхнула я с себя остатки огорчения. – Вместо того чтобы киснуть, дай-ка и я попробую кому-нибудь помочь.

Подвинувшись к женщине в темных очках, я взяла ее за руку, но она ее сразу же высвободила. Было отрадно, что поведение моей соседки меня ничуть не задело, однако недоумение в моем взгляде не могло укрыться от нее.

– А ты посмотри на себя и на меня, – усмехнулась женщина, – я в два раза шире тебя буду.

– Ну и что? Давайте хотя бы попробуем, – я решительно взяла ее за руку и потянула за собой, чтобы поспеть за остальными, уже одолевшими первые ступени.

Полдороги мы прошли относительно спокойно, но потом мне начало казаться, что я волоку за собой невероятную тяжесть, как тогда, в детстве, когда во время сбора металлолома, я пыталась дотащить до школьного двора чугунную батарею. Может быть потому, что на палящем солнце так тяжело пульсировала кровь и перед глазами то и дело возникали огненные вспышки, я не сразу обратила внимание на слова, которые всплыли в уме. Лишь повторившись, они обрели смысл:

– Не бери на себя чужую ношу, не удлиняй своего пути.

Пораженная, я остановилась, замотала головой... в глазах потемнело и мне пришлось опуститься на колени... Однако, очнувшись, я была не менее поражена окружавшей меня темнотой: над головой открытой бездной чернело небо, испещренное мириадами звезд. Словно стараясь превзойти небесную твердь изобилием источников света, гора празднично сияла множеством фонарей, превращая убранные цветочными узорами терассы в непередаваемо роскошные декорации. В довершение обнаружилось, что вокруг нет ни души.

Замелькали, закружились мысли:

– Что делать, как быть?.. Внизу меня никто не ждет, а там наверху, быть может, поджидает ангел. Я всегда мечтала об этой встрече... Ведь что-то важное происходит на таких встречах. Или уже произошло?..

Кому-то может показаться странным мое решение завершить подъем, но я предпочла пойти тем путем, которым, как мне казалось, прошел ангел. Подражая ему, на каждой новой площадке, я делала остановки, спрашивая себя, что бы сказал он. Мысли мои – пресный хлеб – в сравнении с его наставлениями – сдобными куличами – казались совершенно безвкусными. Чем бесплодно умствовать, не лучше ли поддаться очарованию ночи, с ее призрачным блеском, свежими ароматами и волшебной кантиленой природы?.. Расслабившись, я не заметила, как мысль – мне не свойственная – начала разворачивать свой свиток:

– Принимая решения, помни: что бы ты ни сделала, твое действие, твоя мысль усилит в океане жизни волны созвучные: страх умножит страх, радость увеличит подъем радости, а страдание немедленно воззовет к страданию, углубив его. И кто-то, находящийся под их воздействием, сильнее обрадуется или огорчится, или вовсе падет духом, не в силах сопротивляться горю. К тебе самой в каждое мгновение приходят волны воздействий, и ты звучишь, звучишь постоянно – в мыслях, чувствах, действиях...

Поднимаясь выше, я представляла себя связанной с мирозданием миллионами нитей. Нити тянулись от меня далеко во все стороны, и каждое мое внутреннее движение отзывалось во всем мире по соответствию. Я чувствовала себя звонарем и колоколом одновременно. И вдруг начала понимать, что сделанное однажды, кем бы то ни было, сделано в то же время и мной. Я не могу отгородиться, объявить себя непричастной к происходящему: ведь это мы – убиваем, мы – заставляем других страдать и мы – можем построить мир растущей радости, стоит только взяться за это сообща. Нет места осуждению и обидам, ибо проступок брата – это мой проступок, нет места равнодушию – оставить брата без помощи все равно, что лишить самого себя веры в будущее, нет места нелюбви... Я – звонарь, я и колокол... Нити, связывающие меня с миром, – провода, по которым должна течь любовь... только любовь... от меня... и ко мне...

Кипели в голове мысли, мелькали под ногами ступени... Так, незаметно для себя, дошла я до конца лестницы. Ступив на землю, огляделась – нигде, никого... Глаза мои наполнились слезами.

– Ну что ты, полно, – утешала я себя. – Может, все уже там, в этом величественном храме, венчающем гору. Да дверь его пока заперта. Но настанет день, и она непременно отворится.

Я опустилась на холодные ступени храма, чтобы ждать. Ночь продолжала играть свой спектакль...



Выхожу из забытья... Восток приветствует меня солнечным светом. Неужели все еще утро? Тогда... О да, мой дивный гость все еще там, у окна!.. Я вскакиваю и спешу к нему, и, добежав, замираю, остановленная невидимой силой. Вглядываюсь в ясные, полные неземного сияния очи, и чую... чую, как рассыпаются все построения ума...

Легким дуновением доносится до меня тихое: «Люби!»

На пасхальном столе сами собой зажигаются свечи...
ERight вне форума   Ответить с цитированием
2 благодарности(ей) от:
Андрей М (16.08.2021), Рунгуна (16.08.2021)
Старый 25.08.2021, 13:13   #40
ERight
Активный участник
 
Аватар для ERight
 
Регистрация: 29.06.2012
Сообщений: 1,327
По умолчанию Re: Ева Райт - рассказы

Сад иллюзий




Голос в трубке был бесконечно усталым.

– Доктор Сон, это я, Айк. Я вконец измотан. У меня есть только пару дней, чтобы восстановиться перед новым проектом. Что посоветуете?

Старый доктор покачал головой:

– Не понимаю трудоголиков, ради чего так себя изнурять. Ну да ладно, подумаю, чем смогу помочь.

– Доктор, хочу начать прямо сейчас, мне очень худо.

Голос в трубке, обнаруживающий повышенную тревожность пациента, заставил старого доктора насторожиться.

– Сейчас, так сейчас, – сказал он примирительно. – Похоже, времени на курс иглотерапии у нас с тобой маловато. Можно попробовать гипноз, но тоже за такой короткий срок результат не гарантирован...

Пациент выжидающе молчал. Этим он как будто говорил: «Да знаю я все. Просто сделайте что-нибудь!»

– А знаешь что, – вдруг сообразил доктор, – есть одна новая методика, которую сейчас апробирует коллега. Результаты не стопроцентные, но в целом неплохие. Пойдешь?

После недолгой паузы в трубке неуверенно выдохнули:

– Пойду.

По адресу, указанному доктором, Айк шел, испытывая смешанные чувства. Как в омут головой, он готов был броситься в любую авантюру, чтобы как можно скорее избавиться от физического и психического изнеможения – состояния, с которым самостоятельно справиться не мог. Но в глубине души роились сомнения: инстинкт самосохранения заставлял его с опаской относиться к экспериментам над психикой. Однако в клинике его сумели успокоить: все воздействия проводятся под строгим контролем.

– Вас подключат при помощи электродов к аппарату, который подаст в ваш мозг самые слабые электрические импульсы. Они активизируют зоны мозга, отвечающие за подсознание. Другой аппарат постоянно будет следить за вашими жизненными показателями. И самое главное, весь процесс будет направлять наш оператор-ясновидящий. Обладая возможностью видеть все, что с вами будет происходить, он всегда сможет оказать вам оперативную помощь.

Комната, в которую попал затем Айк, встретила его прохладой и тихой музыкой. Молодому человеку предложили переодеться в подобие длинного халата из хлопчатобумажной ткани серого цвета и такого же качества широкие пижамные штаны. Умостившись в большом удобном кресле, он позволил женщине-оператору присоединить к своему телу необходимые электроды и датчики и закрыл глаза.

Музыка умолкла, стало совсем тихо. Наслаждаясь внезапно наступившим покоем, Айк еще долго не решался встретить мир с открытыми глазами. Но стоило открыть их, как окружающее многоцветье тотчас же увлекло в свой водоворот его сознание. Вокруг играла красками яркая, неповторимая весенняя природа. Сильная пульсация токов жизни ощущалась во всем: в пышных кронах цветущих сакур, в хрупкой зелени трав, в мерном шуме водопада; даже камни, согреваясь в лучах солнца, присягали на верность вечному обновлению бытия.

Неотъемлемой частью колоритного пейзажа была стоящая поодаль человеческая фигура. Одетая в такой же серый балахон, как у Айка, она, судя по обритой наголо голове, принадлежала буддийскому монаху. Заметив Айка, монах поднял руки и сложив вместе ладони на уровне груди, поклонился. Айк потрудился повторить движения незнакомца и поклонился в ответ. Каменное изваяние Будды, стоявшее на берегу чистого озерца под сенью старой ивы, казалось, наблюдает за церемонией приветствия монахов. При взгляде на него благоговение и навеянное им какое-то чудесное воспоминание, серебряной искрой сверкнуло в памяти Айка, заставив его с особой остротой воспринимать происходящее.

– Уважаемый, – обратился к нему монах. – Сейчас время получить благословение.

Голос говорящего был высоким и нежным, и Айк понял, что перед ним женщина. Она повела его к широкой каменной лестнице и предложила вместе с ней подняться наверх. Восхождение давалось Айку с трудом. Женщина не торопила его, деликатно следуя позади. На самом верху она ловко обогнула своего спутника и обернувшись, показала ему молчать, приложив палец к губам. «Наверное, она хочет оберечь покой того человека, который расположился под навесом и, по-видимому, сейчас медитирует», – догадался Айк.

Смуглолицый мужчина аскетичного вида сидел совершенно неподвижно и никак не отреагировал на появление монахов. Они же, трижды поклонившись ему, поспешили ретироваться. Вертевшиеся на языке Айка вопросы пришлось отложить – табу на разговоры было наложено до конца спуска.

– Уважаемая... – обратился он к монахине, едва последняя ступенька осталась позади.

– Зови меня просто Мон, – улыбнулась она и приложила руку к груди, как бы чистосердечно подтверждая свое искреннее расположение к молодому человеку.

– Так вот... Мон... Ты сказала, что мы идем, чтобы получить благословение Учителя. Но Учитель был занят и ничего нам не дал.

Женщина продолжала улыбаться, ее загорелое лицо отражало прекрасное внутреннее состояние глубокого умиротворения.

– Солнце светит всегда, – заговорила она. – Даже когда оно скрыто облаками или наступает ночь. Разве можно, не видя его лучей, утверждать, что оно погасло?..

Тут она развернулась лицом к лестнице и застыла в поклоне. Когда ее ноги, обутые в легкие плетеные сандалии, снова вернулись в прежнее положение, она завершила свою мысль:

– Быть возле Учителя – это уже благословение. Неужели ты ничего не почувствовал?

Айк вдруг вспомнил, насколько легко дался ему обратный путь и с каким воодушевлением он его совершал. Вот оно – благословение... Он посмотрел наверх – туда, где он знал, общается с небесами Учитель, и, неожиданно для себя, склонился в поклоне. Чудные – разбросанные по прошлым жизням – сокровища духовной близости порой таит сердце. Нужно приложить немало усилий, чтобы однажды воспоминания стали достоянием озаренного сознания. Но даже мимолетные проблески узнавания дарят незабываемые мгновения восторга. Так, на какой-то миг, зажглось в сердце Айка воспоминание об Учителе. И пусть оно, мелькнув, тут же исчезло, сердце запечатлело любимый облик.

Перейдя по деревянному мостику, напряженно изогнувшемуся над малой речушкой, Мон и Айк попали в атмосферу нежного, сладкого аромата, слегка отдающего мёдом, – в долину цветущих глициний. Их крепкие узловатые стволы, огибая опоры беседок, забрасывали ветви наверх, образуя плотные навесы. Нарядно цветущие кисти пастельных цветов свисали гирляндами и беззастенчиво приглашали к любованию собой.

Спазм восторга на мгновение сжал горло Айка – восклицание, готовое вырваться наружу, превратилось в тихий стон. Завороженный красотой, он не обратил внимание на то, что Мон покинула его. Вернувшись, она поднесла руку к его глазам – на ее ладони лежал бледно-фиолетовый цветок глицинии.

– Посмотри на этот цветок, – пригласила она.

– В нем нет ничего особенного, – подумал Айк.

– Уверена, он неповторим, – не дождавшись ответа заключила Мон. – Захочешь найти похожий, не отыщешь.

Она отпустила цветок, и тот упал на зеркальную гладь воды.

– Посмотри, как он одинок – в пустоте, на которую мы его обрекли. Так же одинок человек в пустоте своего ума.

Подождав, пока взгляд собеседника вновь будет уловлен очарованием долины глициний, Мон спросила:

– Различаешь ли ты в этих кистях отдельные цветы?

– Нет, совсем нет.

Издали отдельные цветы были, и правда, неразличимы. Они казались облаками пены, легко парящими над землей.

– Это то, что отражает истинное положение вещей, – сказала Мон. – Сердце в окружении других сердец – единое сердце. Чувствуешь?

Айк был тронут красивой метафорой, но был не в состоянии представить себя неразрывно связанным с множеством другим людей. Он успел полюбить Учителя, проникнуться симпатией к Мон, но остальные, в его представлении, были достаточно холодны к нему. Даже та, которую он считал своей суженой...

Внезапно возникло чувство, что что-то изменилось вокруг. Воздух уплотнился стрекотом цикад. В нем не было больше весенних дуновений, он стал густым и жарким. На виске Мон выступила капелька пота.

– Чего хотят женщины? – задал Айк извечный мужской вопрос.

– Того же, чего и мужчины, – улыбнулась Мон.

– Любви?

Она кивнула.

– Но как показать то, что я чувствую?

Монахиня приложила руку к груди и заглянула Айку в глаза – в них читалось недоумение. Значило ли это, что в сосуд рассудка, наполненный до краев, больше не вместится ни капли? Что в таком случае можно пояснить на словах?

Мон подошла к мандариновому дереву и сорвала спелый оранжевый плод. Затем она поднесла его к лицу и глубоко вдохнула сладкий, освежающий запах. Не переставая следить за действиями спутницы, Айк все же пропустил момент, когда Мон вдруг бросила мандарин в его сторону. Споткнувшись о камень и чудом удержавшись на ногах, он, тем не менее, поймал оранжевый шарик. Мон смотрела на него выжидательно.

– Я должен его понюхать? – спросил Айк.

– Делай, как знаешь.

Молодой человек положил мандарин на ладонь и слегка надорвал кожуру. Дивный запах остро ударил в нос и придал ему уверенности. Он вдруг быстро сжал ладонь и подбросил мандарин так, чтобы тот полетел в сторону Мон.

– Это то, чего ты ожидала?

– Не совсем. Во взаимоотношениях ожидания никогда не оправдываются до конца. Но если, получив посыл, ты стремишься вернуть его, обогатив его искренним чувством, он будет воспринят с благодарностью.

Пытаясь приложить это правило к отдельным эпизодам своей жизни, Айк не заметил, как быстро текущее время в этом удивительном саду подошло к осени, позволив песчаным дорожкам покрыться отцветшими цветами и сброшенными с деревьев листьями.

– Будь добр, подмети дорожки, они нуждаются в твоей заботе, – вручила ему Мон метлу из прутьев. – Мети и пой.

– Что петь? – удивился Айк.

– То, что захочешь.

Айк сделал несколько движений метлой. Стараясь не пропустить ни соринки, в своей сосредоточенности он даже не заметил, как запел. Забытая песня его детства была о совсем простых вещах – о любви к матери, о природе... Если она жила в нем до сих пор, значит вместе с ней теплилось в нем мягкое, бесхитростное чувство и надежда жить в свете, который оно дарило. Айк пел и оцепенение души шло на убыль.

В дальнем уголке сада он вдруг наткнулся на мужчину странного вида. Он то держался прямо, удивляя своей горделивой осанкой, то вдруг начинал извиваться, будто исполнял какой-то затейливый танец. Его просторные шелковые одежды и волосы, туго заплетенные в косичку, выдавали в нем жителя старины.

– Господин, кто вы? – вежливо обратился к нему Айк.

– Я – твой друг, - расплылся в улыбке Некто.

Айк с недоверием посмотрел на незнакомца:

– Простите, не припоминаю.

Тот хитро прищурился и, изображая себя оскорбленным в лучших чувствах, воскликнул:

– Не веришь?! Тогда смотри!

Картина осеннего сада неожиданно стала размываться, и на ее фоне явственно проступило видение помещения офиса, в котором работал Айк. Он с удивлением увидел себя склоненным над столом и над чем-то сосредоточенно работающим. С недоумением приглядываясь к деталям, он ожидал какого-то подвоха, и тот не замедлил появиться: прямо над сидящим, буквально из ниоткуда, вдруг вынырнула знакомая голова с тугой косичкой. Глубоко вдохнув, так, что впалые щеки превратились в две полусферы, Некто с силой подул в сторону задумавшегося Айка. Однако против ожидания, ни с ним, ни в его окружении ничего не произошло. Но уже через мгновение Айк резко захлопнул крышку ноутбука и с раздражением вскочил со своего места.

Следующая сцена по своему сценарию походила на предыдущую. Здесь Айк, получающий разнос директора, долго пытался сохранить невозмутимость. Но после пинка, исходящего от невидимого ему Некто, вдруг разом почувствовал обиду и гнев, которые свели на нет его усилия. Так, крепко сжимая кулаки и едва сдерживая слезы, он и покинул кабинет босса.

Последним, недавним, и потому наиболее болезненным эпизодом из жизни Айка, была показана его встреча с Мири. В тот день он собирался сделать девушке предложение. Все как будто складывалось прекрасно до тех пор, пока во время признания не зазвонил телефон Айка. Отвечать – не отвечать? Побороть неуверенность, и на сей раз, Айку помогло вмешательство невесть откуда взявшегося Некто. Изображая крайнюю озабоченность, он горячо нашептывал что-то на ухо молодому человеку, после чего тот машинально провел рукой по экрану смартфона, ответив на вызов. Обиженная Мири, не желая ничего слушать, тут же покинула незадачливого жениха.

– Теперь ты убедился, что я тебя никогда в беде не оставляю и всегда побуждаю поступать как подобает мужчине, – с пафосом произнес Некто.

Завершив демонстрацию историй из жизни, он стоял теперь напротив Айка, добиваясь признания, и, быть может, почитания. Но, очевидно, находясь лицом к лицу со своей жертвой, он был для нее не так убедителен, как в роли суфлера. Айк вдруг осознал, что нередко, когда жизнь ставила его на грань и он пытался удержаться на высоте, его падению способствовал этот жалкий во всех отношениях тип. От него нужно было немедленно избавиться!

– Избавиться от меня хочешь? – с затаенной угрозой в голосе прошипел Некто.

Театрально сдвинув брови, он раскинул руки в стороны и начал наступать на Айка. По мере своего приближения, он становился все выше и больше, заставляя сердце жертвы усиленно биться. Одолевая страх, Айк двинулся навстречу великану, которому теперь доставал едва ли до пояса. Его сжатые кулаки были бесполезны, маневрировать Айк тоже не умел. Наклонив голову, он резко рванулся вперед и... пролетев сквозь монстрообразную фигуру, шлепнулся в кучу наметенных им листьев. Как дальше бороться с этой сущностью он не знал, но чувствовал, что, не победив ее, будет продолжать жить по ее указке. В отчаянии он воззвал:

– Учитель, во имя Благословенного, помогите!

Мгновение спустя позади Айка раздался тонкий свистящий звук. Обернувшись, он увидел Учителя, который парил в нескольких метрах над землей, противостоя гиганту. Пристальный взгляд Учителя, казалось, давил на злобную сущность, и та начинала терять свою мощь, постепенно уменьшаясь в размерах.

Ни единой мысли сейчас не пронеслось в голове Айка. Одно лишь неукротимое стремление победить вызвало в его сердце поток пламени, который, материализовавшись, превратился в огненный вихрь, окруживший врага. Значительно ослабленный волей Учителя, тот был уже не больше карлика. Пламя охватило его, и он мгновенно сгорел, оставив после себя легкий сизый дымок.

Теперь глаза Учителя пристально смотрели в глаза Айка. Бессловесный посыл как будто подтверждал: все, что произошло с Айком неслучайно и отныне он, названный в честь лучника Ориона, должен постараться удержаться на пути воина света.

Все еще горел в пространстве огненный взор Учителя, когда Айк вдруг услышал:

– Господин, Вы в порядке? Пора возвращаться...

Не без легкого сожаления Айк сменил монашеский наряд на деловой костюм. Пытаясь засунуть галстук в карман, он нащупал в нем бархатную коробочку. Другой карман оттягивал телефон. Расслабленно улыбаясь, Айк набрал номер.

– Доктор Сон, стоит ли мне жениться? Стоит ли вообще чего-нибудь вся эта суета?

Старый доктор был немного удивлен: пациент, который всего несколько часов тому назад еле тянул голос, сейчас выказывал исключительную бодрость и даже веселость, но с выводами он явно торопился.

– Приезжай, поговорим, – только и ответил доктор.

– Не думаю, что тебе стоит податься в монахи, – словно уловив мысль Айка, начал он разговор.

– Но тогда объясните мне, зачем тратить жизнь, создавая иллюзии, чтобы затем их разрушать?

– Ты прав: жизнь – великая иллюзия.

– Но что тогда ею не является?

– Тот поток жизни, который наблюдает дух. Готов ли ты заставить замолкнуть все колебания в твоих внешних оболочках и начать жизнь по велению духа?

– Вы полагаете, что я совсем не изменился и снова возьмусь за старое? – в голосе Айка сквозило легкое разочарование.

– Думаю, что с тебя слетела некоторая шелуха. Но самоизменение – долгий процесс. Шаг за шагом. Идти по жизни и делать выбор, когда сталкиваешься с иллюзией. Будет ли очередное твое движение шагом на пути истины или же отступлением в сторону зависит от твоего умения не идти на поводу иллюзий, доверившись чуть слышному голосу духа.

Айк медленно шел по улице, осененной мягким светом осени. Осенний сад так драгоценен, листва в нем горит золотом, рубинами, изумрудами... Но городская среда угнетает свет.

– Удержать свет, удержаться на пути воина света... – в сердце Айка ярко вспыхнуло безмолвное наставление Учителя, а затем припомнились и его слова: «Продолжай работать».

Только теперь Айк начал осознавать вес этого указания. Взять его на вооружение означало принять на себя ответственность за каждый свой шаг в бесконечном потоке жизни.

– Победы, поражения... монастырь или этот город... – я снова и снова буду возвращаться к необходимости труда. Работа над собой так же бесконечна, как и сама жизнь.

Его размышления были прерваны телефонным звонком. Взволнованный коллега спешил поделиться новостями:

– Директор рвет и мечет – целый день ждет, что ты предоставишь ему доработанный план проекта...

Раньше беспокойство, которым вибрировал голос в трубке, немедленно передалось бы и Айку, но сейчас оно вызывало в нем лишь улыбку.

– Я еще не решил, – сказал он. – Мне тут один доктор предложил хорошую работу. Дворника. Думаю, отлично с ней справлюсь.

Голос в трубке продолжал беспокойно вибрировать, но Айка гораздо больше занимало созерцание опавшей листвы под ногами.

– Я не стану бороться с природой, но лишь помогу ей готовиться к весне, – пообещал он себе.
ERight вне форума   Ответить с цитированием
2 благодарности(ей) от:
Андрей М (26.08.2021), Рунгуна (25.08.2021)
Ответ

Моё местоположение:
Вернуться   Форум АГНИ ЙОГИ (ЖИВОЙ ЭТИКИ) и наследия РЕРИХОВ > Культура. Творчество > Литература

Здесь присутствуют: 1 (пользователей: 0 , гостей: 1)
 

Опции темы
Опции просмотра

Ваши права в разделе
Вы не можете создавать новые темы
Вы не можете отвечать в темах
Вы не можете прикреплять вложения
Вы не можете редактировать свои сообщения

BB коды Вкл.
Смайлы Вкл.
[IMG] код Вкл.
HTML код Выкл.

Быстрый переход


Текущее время: 17:17. Часовой пояс GMT +3.


Agni-Yoga Top Sites

Рейтинг@Mail.ru

Powered by vBulletin® Version 3.8.7
Copyright ©2000 - 2021, vBulletin Solutions, Inc. Перевод: zCarot