Показать сообщение отдельно
Старый 01.12.2013, 20:13   #3
Т.А.О.
Участник форума
 
Регистрация: 11.11.2013
Сообщений: 48
По умолчанию Re: Творчество Т.А.О.

ОТРЫВКИ ИЗ РАЗНЫХ ЖИЗНЕЙ

«Он никогда не хотел власти…»


Он никогда не хотел власти. Он не считал своей задачей руководство людьми, и поэтому, когда Учитель направил его в далекую общину, назначив в ней настоятелем, он чуть удивился, хоть принял волю Учителя беспрекословно, без малейшего внутреннего протеста. Только непроизвольная тягость на какое-то время отметила это известие, тяжесть на сердце, но он поборол ее приливом радости тому, что может чем-то служить еще неизвестным людям. Он еще не знал, что это служение станет его последним испытанием перед высшей целью существования, и от того, как он его выдержит, зависит нечто большее, чем просто земная жизнь.
Община была магистральной в путях пустынных караванов, но место было дико и заброшено, условия тяжелы, а люди, жившие там, разочарованы и обижены на весь свет. Женщин не было вовсе, как в мужском монастыре, и еще только прибыв на это место, он понял, что назначение общины – быть неким форпостом, охраняемым подобием армии, защитой от песчаных бурь и природных катаклизмов и спасением для сбившихся с пути странников. Но хозяйство было запущено, а люди жили в разладе и не могли создать надежного прибежища для нуждающихся.
Около половины общинников было старше его возрастом, и некоторые из них после ухода прежнего настоятеля лелеяли мысль, что настоятелем изберут именно их. Образовались отдельные группки, партии, негласные лидеры, всё подогревалось сплетнями и пересудами, и естественно, что человек со стороны, тем более молодой и, как им казалось, неопытный, был встречен в штыки. Община глухо молчала за трапезой и разошлась по назначенным делам угрюмо и неохотно, ропща на происходящее. Однако против воли Учителя, назначившего нового настоятеля, люди идти не смели.
Прощаясь, Учитель долго, испытующе смотрел в его лицо. Он видел, что этот человек не ненавидел и не боялся, и не роптал, до конца принимая данность, и Учитель был уверен в ученике, зная силу его любви к людям и способность к борьбе, и посылал ему помощь всей силой Своей души, благословляя; и ученик это чувствовал и был благодарен. И когда они расстались, новый настоятель, понимая недовольство не принимавшей его общины, не испытывал ни одиночества, ни оставленности, решив сполна принять на себя ответственность за судьбы вверенных ему людей.
Совершенно неожиданно он приблизил к себе человека, с самого начала более всех возмущавшегося назначением его настоятелем и не скрывавшего своей к нему неприязни. Брат Флор был уже лет пятидесяти и тоже в свое время хотел попасть в руководители, но оказался способным только к работе с бумагами и стал исполнять обязанности секретаря. Он вечно был всем недоволен и считал, будто все замышляют что-то против него, однако поступок нового настоятеля расценил как страх перед ним, Флором. Несчастный не понимал, что и общинники, на словах поддерживавшие его, на деле не ставили его ни во что и втайне посмеивались над ним. Поведение же нового настоятеля поставило старожилов в тупик. Они притихли и ждали подвоха. Назначение Флора секретарем некоторые восприняли как прямую насмешку.
-Ну что, брат Флор, - говорил настоятель секретарю, - неплохо бы тебе сходить на арык воды принести, а то больно унылый у тебя вид... Сходишь, на мир поглядишь...
-Вам хорошо говорить, отец настоятель, в ваши-то от силы тридцать пять лет, - брюзжал секретарь, - а в мои годы можно только внуков жизни учить...
-Внуков учить больше сил нужно, - отвечал настоятель. – А воды все-таки принеси. Литра три. Вон там кувшин стоит.
Флор обижался и уходил. По дороге он встречал таких же, как он, недовольных, и жаловался на свою жизнь.
-Ну что, брат Флор, много воды принес, или больше за разговорами утекло? – спрашивал настоятель, когда он наконец возвращался.
-И не грешно вам, отец настоятель, старика к арыку гонять?..
-Хорошо, сиди дома, как сыч, за хозяина будешь, - говорил настоятель, - а я на завод пойду.
То, что называлось заводом, представляло собой жалкое зрелище. И после укрепления заграждений, на которое народ еще пошел из страха перед природными условиями, на восстановление этого полуразрушенного завода настоятель собрал всех, хоть в какой-то мере способных к самоотдаче. Этих людей было мало, но они представляли собой то ядро, на которое он мог реально опереться. Он сам работал наравне с ними, а часто и брал на себя самое трудное, и люди постепенно привыкли к нему и не могли не испытывать уважения. То и дело он приводил на завод различные группы праздных, «отрывая» их от, как они говорили, их «обязанностей», и некоторые из этих ленивцев, устыдившись, начинали ему помогать. Другие же, напротив, раздражались и злились, не признаваясь себе, что и в них пробуждается совесть.
После общих трапез он говорил странные, как казалось этим людям, речи. Он никого не обвинял, не осуждал, не судил. Но его слова будто приоткрывали тайное в их душах. Некоторые общинники видели в этих словах какую-то помощь и поддержку, надежду на понимание, по которому они уже истосковались, и в то же время робкие их души еще не смели явно приблизиться, боясь пересудов и не доверяя. Другие же досадливо удивлялись проницательности настоятеля, им казалось, что за ними следят и что ни одно малейшее происшествие в общине не укроется от глаз этого человека, и они тщетно пытались разведать, кто его так информирует. Бедняга Флор немало пострадал от их подозрений, но больше они ничего не могли придумать. Те же, кто видел настоятеля в деле, кто сам почувствовал, что значит работать на благо других, прислушивались к этим словам и понимали их как руководство к действию. Настоятель никого насильно ни к чему не принуждал, но говорил о назначении общины и каждого человека в ней, и привыкшие к безделью пугались, что их заставят работать. Больше всего же им было страшно, когда они слышали, что жизнь в таких условиях требует постоянного подвига. Но, к их счастью, настоятель еще не говорил этого слишком часто, только постепенно приучая сознания людей к этой мысли. «Но когда-нибудь вы не сможете без этого жить, - думал настоятель и улыбался про себя. – И тогда уже будет лишним вообще упоминать это слово».
По вечерам он отвел определенное время для так называемого «часа исповеди», когда каждый нуждающийся мог прийти к нему и поговорить о чем угодно. Но первое время одни демонстративно пренебрегали этим, другие же были слишком нерешительны, и тогда он начинал разбирать письма. Флор в это время давно спал, он спал, когда настоятель приходил с завода, и может быть, ложился уже тогда, когда он на завод уходил, и он не будил его, тем более, что работать с письмами он не доверил бы такому человеку, как Флор. Порой он сидел, отвечая на письма, до утра и так встречал рассвет, а с утра снова шел на завод.
Он знал, как трудно людям изменить свое сознание, и потому даже не думал о результате своих усилий. Но он верил в людей, хоть и не питал иллюзий на их счет. Он никогда не мог и не хотел признать кого бы то ни было безнадежным и отказаться ему помогать. И несколько раз в своей жизни он был свидетелем внезапных чудес, когда душа человека вдруг раскрывалась навстречу Свету, так же, как был и свидетелем тяжких падений. Способность видеть Высшее в каждом человеке и любить это Высшее – вот главное, на что он всегда опирался в отношениях с ближними, и он знал, что рано или поздно это Высшее раскроется и преобразит человека, тем более, если ему будет оказана посильная помощь и понимание. И люди действительно преображались.
С самого начала он назначил на некоторые хозяйственные должности определенных людей, и время подтверждало правильность его выбора в данных условиях, но людям этим все же было трудно идти против общих настроений. Они часто отчаивались и сдавались, и в промежутках между работой настоятель то и дело собирал их и говорил с ними, чтобы поддержать. Внутренняя жизнь общины с первых же дней не была для него тайной. Он прекрасно чувствовал каждого человека и в большой мере разделял его судьбу. Он пытался через себя преодолеть несовершенства и кармические проблемы вверенных ему людей, и это в конечном итоге привело к сердечной боли. Днем, за работой он отрешался от этой боли, но по ночам она давала себя знать. Он не замечал, что сквозь сон мечется и бредит, а отоспавшийся за день Флор злился и ворочался в своей постели. И однажды Флор не выдержал и разбудил его, говоря, что его стон мешает ему спать. Настоятель извинился и ушел. С тех пор он проводил ночи в пустыне.



ЧЕРНОВИК. 1995 г.

Было начало октября. Солнце садилось за ветхими домами старого города. Фабрика пустовала в этот субботний вечер, и ее темные окна, покрытые гарью, слепли, не отражая заката, делая ее похожей на старый землистый череп. За фабрикой, прижимаясь к земле, чернели низкие дома, плоские, как картонки. В пыли у домов возились дети, полунищие, испачканные, изредка затихающие от испуга под окриками матерей. За старым городом высились фонари у мостовой, под ними двигались экипажи, но у Эрнста не было денег, чтобы заплатить за проезд, хоть он предельно устал. Он редко заходил так далеко. Пусть даже он и был привычен к ходьбе, но годы давали о себе знать. Белье, развешанное наподобие флагов на пустых столбах, почти скрывало от него впередилежащую перспективу, но он скоро выбрался из запутанных улиц окраины с их ветхими, полуразвалившимися домами, и зашагал в сторону мощеной дороги.
Он вспоминал фрески Страшного Суда в Ватикане, того самого Страшного Суда, что писал великий Микельанджело по заказу папы Юлия. Теперь эти фрески казались ему несколько забавными, вопреки своей мощи. Аффектированные детские угрозы праведников в верхней части фрески виделись нелепее традиционного аффекта страха грешников. Эрнст знал пароксические улыбки влекомых в преисподнюю осужденных на стенах средневековых соборов, застывшие улыбки ужаса, уже перешедшего все пределы и не могущего выражаться иначе, как только в парадоксальном смехе. Они были Эрнсту ближе. Нередко он замечал на лицах живых, окружающих его людей подобные улыбки, и они уже не приводили его в смятение. Если бы он мог, он рассказал бы о Страшном Суде, но иначе. Он рассказал бы о Страшном Суде в одной-единственной человеческой душе, может быть, своей, или же своего ближайшего друга, или в душе любого человека, странника, женщины, если бы таковые нашлись.
И он увидел в ней сначала Страшный Суд, но ошибся. Собственные мысли о Страшном Суде натолкнули его на этот образ и тут же остановили в недоумении перед ним. И ему показалось, что он видит в женщине перед собой сфинкса, вечного сфинкса, тоже судящего, но суду неподвластного; так мысль его обратилась в реальность совершенно иначе, чем он ожидал.
Она казалась нищенкой, обычной нищей, одной из бесконечной вереницы нищих, загромождавших подобно кучам тряпья всю обочину дороги. Голова ее была обмотана серой тряпкой, истрепанной, так, что из грубой ткани выбивались распавшиеся нити, и вся ткань порой напоминала серую паутину. Лица ее не было видно, только глаза в узкой щели между слоями платка, и глаза эти были закрыты. Но совершенные формы кисти руки, лежащей на колене, и босой ступни поразили Эрла. Он был убежден, что за закрытыми ее глазами, за сомкнутыми веками таится взгляд, который, будучи направленным в его лицо, подействовал бы на него подобно удару, безразлично, выражал ли бы он злобу, или равнодушие, или презрение и даже звериную тупость. За этим скрытым лицо и закрытым взглядом он предчувствовал двойную и, может быть, ужасную тайну. Между тем проходящий по мостовой народ и сумятица экипажей оттесняли его все ближе и ближе к этой женщине.
Она открыла глаза. Взгляд ее не был ни раболепным. Ни злобным, он был глубок и спокоен. Неизвестно зачем, Эрл предложил ей пойти за ним. Она поднялась и пошла следом, ничего не ответив.
Он боялся. Он не знал, что скрывается за этим обликом. Может быть, ужасная болезнь или низкая душа. Его била дрожь все то время, пока он чувствовал неслышные шаги ее босых ног за собой. Наконец он обернулся и сказал: «Мне нечего предложить тебе. Я беден. Я старый художник. Я не могу ничего обещать тебе и не хочу этого делать. Я не знаю, кто ты. Может быть, мне нужна твоя помощь, но вряд ли ты можешь дать то, что мне надо. Я давно искал и ничего не находил. Но зачем тебе это знать. Ты знаешь, что такое Страшный Суд?» - вместо ответа она пошла впереди него, и так, ведя его, дошла до его дома. От этого ужас его на минуту сделался невыносимым, до потери сознания. Он понял это как ответ на свой вопрос.
Полумрак коридора охватывал фигуру стоящей женщины, делая ее подобной статуе. Она чего-то ждала, остановясь неподвижно, а может, просто привыкала к окружающему. Эрл не решился просить ее снять с головы платок. Вместо этого он пошел вглубь мастерской, на ходу расставляя беспорядочно сложенные вещи и инструменты. Ожидание тяготило его, хоть он мог пресечь его одним движением или словом. Но ему даже хотелось, чтобы все оставалось так, как было, в полной неизвестности и символической неопределенности; он даже желал, чтобы эта женщина так навсегда и осталась в его памяти, с закрытым лицом и смутно обрисованной фигурой, чтобы она так и ушли, не раскрывая своей тайны. Поборов неуверенность, он бросил на подставку кусок глины, потом снова спрятал его, но обернувшись увидел открытым ее лицо – и замер.
Перед этим лицом он совершенно потерялся. Он смог наконец соединить глубину и спокойствие взгляда с остальными чертами и выражением, и подумал, что среди нищих таких лиц не встречается. Если можно еще увидеть средневековую улыбку у беззубых стариков и таких же беззубых маленьких детей, то для такого лица подобная улыбка казалась настолько же чуждой, как для египетской статуи. Кожа женщины была бледнее, чем у обычных цыган, и Эрл терялся в догадках, к какому народу она может принадлежать. Волосы женщины, подобные черному пламени, были отведены назад и неровно обрезаны, так, будто обрезала их она сама, не видя, наощупь. Эрл поразился диссонансу бесформенной облохмаченной одежды и четкой, ясной очерченности лица. Подойдя вплотную, повинуясь внезапному импульсу, он стал снимать с нее эти лохмотья, рассыпавшиеся у него в руках, так же, как высвобождал из материала скульптуру. Она напоминала ему темноликого византийского ангела или феникса, поднявшегося из пепла.
-Прости, я, кажется, оскорбил тебя, - опомнился он наконец и протянул ей чистую одежду. – У меня нет ни одного женского платья, - добавил он.
-Ничего, - услышал он ее голос.
-Меня зовут Эрланд, - сказал он. – Друзья называют меня просто Эрл. Я уже говорил тебе, я художник, скульптор. Мне ничего от тебя не надо как от женщины, можешь поверить мне. Я бы только хотел попытаться… Мне нужно сделать скульптуру и несколько рисунков. Понимаешь, я очень долго искал выражение своим мыслям, наверное, ты не знаешь, что это значит, потому оставим. Я предлагаю тебе кров и еду, может быть, немного денег, больше мне нечего тебе предложить. Мне кажется, ты не имеешь и этого. У меня нет никаких возможностей, если бы были, я мог бы дать больше. Ты согласна?
-Хорошо, - ответила женщина, и ему показалось, что она знает о нем больше, чем он высказал о себе в своих словах. Рядом с ней он не чувствовал той глухой стены, которая возникала у него каждый раз с человеком, не понимающим его. Но об этой женщине он ничего не знал, и это по-прежнему настораживало его, мешая довериться собственным чувствам.
-Как тебя зовут? – спросил он.
-Уна. – Она произнесла это имя несколько короче и страннее, чем это привык слышать он.
-Ты голодна?
-Нет, - отказалась она, удивив его этим.
-Я покажу тебе мой дом. – Собственно, дома у него не было, была одна мастерская с углом, отгороженным под спальню, где стоял камин. Эрл топил его чем придется, а часто и вовсе сидел без огня. Но он привык к такой обстановке. Все остальное пространство было заставлено заготовками и работами из дерева и глины, и пол усыпан деревянной стружкой. В углах хранились картоны и свернутые бумаги, у одного из окон, незаметный в окружающих вещах и материалах, стоял грубо сколоченный стол с табуретом, станок для работы возвышался в центре помещения, и на нем помещалась накрытая влажной тканью глина. Вечернее освещение делало контуры этой работы неясными.
-Все же, пора готовить ужин, - сказал Эрл, достав из стенного шкафа продукты и растапливая камин.
Тонкие поленья в камине отсырели и не загорались. Эрл добавил старой бумаги. Огонь придавал помещению жилой вид. В движущихся длинных тенях стали заметны узорные драпировки на стенах, покрытый пологом деревянный постамент и рядом с постаментом большой ящик, в котором лежали старинные вещи и книги. Над постаментом резко высветился тяжелый старинный меч на стене. Свет огня обозначил еще один вручную сколоченный стол недалеко от камина, стол, покрытый белой, как скатертью, вышитой тканью. С этого стола Эрл убрал ткань, бросил в камин несколько картофелин и на перекрытие поставил греть оставшиеся от обеда щи и воду.
Ужинали в полном молчании, хотя Эрлу хотелось расспросить Уну обо всем, о том, что не давало ему покоя все это время. Но он не решался, но и не чувствовал неловкости от ее молчания. Она оставляла впечатление человека, наверняка осознающего все, что он делает и что происходит вокруг, так, будто все шло как должно было идти. И это была не самоуверенность, но глубокое, почти непредставимое в человеке спокойствие. Эрлу казалось, что они с ней вот так когда-то сидели уже много вечеров подряд, и он не хотел разбивать этого чувства. «В конце концов я стар, и мне уже нечего терять, - подумал он, - даже если чувства меня обманут. Пусть же останется хотя бы это». – Ты смелый человек, - вдруг сказала Уна будто в ответ на его мысли, и интонация этих слов, мягкая и целиком обращенная к собеседнику, запомнилась ему.
И эта почти незнакомая женщина снова поразила его. Убрав со стола, она подошла к завернутой во влажные тряпки глиняной модели на станке, взглядом прося разрешения убрать ткань. Эта работа не давалась Эрлу, и теперь он следил за движением рук Уны, взявшейся, как он понял, исправить ее. На какой-то миг он увидел свою идею, так долго тревожившую его и тщетно искомую в материале, воплощенной в этой глине под ее руками. Будто именно то, что он так долго носил в себе, обрело наконец явный облик и предстало перед ним во всей своей обнаженности и ясности, и в то же время мягко и будто ненароком, как живое растение. Он не успел остановить руку Уны. В следующее же мгновение все было смято. Уна отошла от стола, а Эрл не выдержал и разрыдался.
-Зачем ты это сделала, - сказал он ей с болью и упреком.
-Ты должен был дойти до этого сам, - последовал тихий, но неумолимый ответ.
-Кто ты? – наконец спросил он, и в нем будто что-то скрываемое прорвалось наружу. – Кто ты, ты тоже художник? Ты живешь в нищете, или у тебя есть дом, семья, родные, муж? Откуда ты? Где твой народ, где твой родина? Кто ты?..
Она спокойно смотрела ему в лицо, и он начинал замечать даже в полумраке, что глаза у нее не черные, как показалось ему вначале, а темно-синие, будто ночное небо. Лицо ее было строгим и печальным.
-Я обычный человек, как и все, - сказала она.
-Ты же понимаешь, что я не это хочу от тебя услышать, - в каком-то отчаянии заклинал он ее, - не надо меня пугать, пожалуйста…
-Я родилась далеко отсюда, - тихо сказала она. – Моего народа сейчас на земле уже нет. Когда мне испольнилось восемь лет, моих родителей не стало. Меня взял на воспитание один человек. Он исчез, когда мне было двадцать четыре года. С тех пор я живу так, как живу.
Как ни странно, но ее слова успокоили его. Ему стало стыдно за потерю самообладания. Все же перед ним действительно был обычный человек, с обычной людской биографией, пытался он сам себя утешить.
-Ты живешь так год или три, - задумчиво произнес он, пробуя сосчитать, сколько времени она могла провести в нищете. Он не мог дать ей больше двадцати пяти лет, от силы двадцать семь. – Правильно?
-Нет. И я жила по-разному.
-Тебе не приходилось торговать собой? – решился он наконец.
-Нет. – В ее ответе были все то же присущее ей осознанное спокойствие и мягкость.
-Чем ты жила?
-Любой работой. Мне очень мало нужно.
-Почему ты не хочешь рассказать мне?
-Ты не поверишь. Только не надо пугаться. Потом все поймешь. Не сейчас.
-Уже поздно, - сказал он со вздохом, поникнув, будто под тяжестью, став сразу старше своих пятидесяти двух лет.
-Уже поздно, - повторил он, сдергивая покрывало с кровати, - ложись здесь. Я постелю себе там, - указал он на доски постамента.
-Не надо, - она села на постамент, подобрав под себя ноги, и снова обратилась к нему с просьбой, но просьба эта звучала почти как приказ: - Оставь все как есть.
Только теперь он заметил, что Уна ходит по острым щепкам и стружкам по-прежнему босиком

. . .

Утром, проснувшись, Эрл замечает, что Уны в доме уже нет. Он чувствует, что она покинула его… Но, выйдя на порог, он видит ее сидящей на ступенях крыльца, и рядом с ней стоит ведро, полное чистой воды.
-Ты ходила на водокачку? – спрашивает он.
-Нет, к колодцу.
-Это намного дальше.
Сквозь пыль медленно поднимается солнце.
-Давай я подровняю тебе волосы, - говорит он.
-Зачем?..
Город просыпается, дворники метут опавшие листья. Но у него неспокойно на душе. Каждое утро он чувствует эту тревогу, вот уже несколько месяцев подряд. Потому и приходят мысли о Страшном Суде или о чем-то еще более ужасном, хоть он и не пытается их гнать. Но по утрам он просыпается с ощущением тягости. Сон порой лишает человека воли, и он не может совладать с собой.
Он переводит взгляд на фигуру Уны, видя ее со спины, и говорит:
-У тебя, наверное, были прекрасные волосы. Почему ты сделала это?..
-В знак скорби. Скорби по человечеству. – Она поворачивается к нему и смотрит ему в лицо:
-Скоро будет война.
«Я знал это», - чувствует он…




ЗВЕЗДНЫЙ ПУТЬ

Они стояли у открытого окна комнаты свиданий, небольшого тихого помещения с теплыми стенами из молочно-белого, с золотистым просветом небьющегося стекла, чем-то напоминающего лунный камень. Взрослая женщина и юноша, скорее даже подросток, мать и сын, чье родственное сходство угадывалось с первого же взгляда. Оба были невысокого роста, и сын еще не успел перегнать ростом мать, тонкокостные, с достаточно бледной кожей и черными волосами, только у матери волосы были длинные и прямые, и на затылке скреплялись пряди, отведенные со лба, а у сына короткие кудри, подстриженные ровной «шапочкой». Глаза у сына были тоже материнские, большие, светло-серые, даже несколько великоватые для мужского лица, и потому в сравнении с глазами матери они казались крупнее, чем у нее; брови его, черные и тонкие, четкого очерка, тоже скорее бы соответствовали лицу девушки, и для своих шестнадцати лет он казался физически слабым. Однако если бы рядом стоял его отец, все бы признали, что общими чертами сын скорее похож на него, унаследовав от матери только отдельные особенности облика и сложения. Говорили, что отец юноши был похож на Брата. Сын прекрасно помнил известную картину, написанную товарищем отца по экспедиции, которая так и называлась: «Братья». На фоне ночного неба, полного звезд, и далекого, неясного в темноте горного ландшафта стояли в рост два человека. Один, в длинной белой одежде, выделявшейся в ночном освещении, был зрелым мужчиной, чей облик поражал своим совершенством и одухотворенностью. К плечу его приник юноша немного ниже его ростом, обычный земной юноша, но черты лиц обоих людей были схожими, как у старшего и младшего братьев. Этим «младшим» и был отец подростка, говорившего со своей матерью в комнате свиданий.
Отец скончался два дня назад. Смерть была преждевременной и внезапной, и причиной стала совсем уж неслыханная в эру триумфа медицины вещь – разрыв сердца. Впрочем, для звездолетчиков даже в эти времена не были редки неожиданные сбои в организме. А отец юноши летал в такую даль, что за время этого перелета на Земле прошло семьсот лет. Фактически он был человеком из прошлого. Во время «пульсаций» корабля время сворачивалось, и для членов экспедиции прошло всего несколько лет, однако Земля, как и любая планета, подчиняющаяся своим ритмам и имеющая индивидуальные законы движения, «ждать» не могла. Такие длительные экспедиции были редки для землян, и с некоторых пор одним из главных критериев отбора членов экипажа стал «показатель футурум», то есть устремленность человека в будущее. Как правило, этот показатель был наиболее высок у молодых.
Стремление отца в космос передалось детям. Старшая дочь выбрала работу на межпланетной станции и готовилась к более серьезной и далекой космической экспедиции, сын, на пять лет ее младше, тоже с детства мечтал о звездах, но как-то иначе, и в этих мечтах не было ни прагматизма «покорителя космоса», ни чрезмерного романтизма. Он чувствовал космос как нечто родное, Земля не то чтобы казалась ему тесной, но космические миры были близки так же, как и Земля. Мать также часто работала на околоземных и межпланетных станциях, и сейчас, после прощальной церемонии, проводив мужа в последний путь, она направлялась на одну из таких станций.
Она передавала сыну завещание отца. Завещанием был перечень материалов о его той самой, длительной, экспедиции и о ряде последующих работ, эти документы, следуя желанию отца, сын мог просмотреть еще до окончания школы. К списку был приложен красивый минерал с одной из дальних планет, просто как память. Юноша посмотрел на мать. Потемневшие в наступивших сумерках, глаза ее выражали глубокую печаль, но не безнадежность. Кора Эли сильно, нежно любила Кари Рама, фантастического человека, прилетевшего из невообразимой дали пространств и времен, учившегося у еще более непредставимых Брата и Сестры, чья история никому на Земле не была известна, и все же она преодолела в себе его смерть, преодолела стойко и отрешенно, и уже за последний день смогла сосредоточиться на предстоящей работе. Сына же одолевали какие-то смутные чувства, и с ними он хотел побыть один на один.
Ему дали несколько дней, свободных от школьных занятий, он сидел в одноместной комнате информационной библиотеки и просматривал материалы согласно отцовскому завещанию.
Он мало видел отца. Кари Рам был для него фантастическим героем звездной экспедиции. Но те немногие встречи и часы общения, которые выпали на его долю, стали в его жизни решающими. Именно после них он стал серьезно задумываться о космосе и о Школе Братства. Что же касается отца как личности, как человека, то сын угадывал многие черты его характера и склонности, даже не зная о них, и предоставленные ему материалы только подтверждали его догадки. Он вздохнул и посмотрел в окно. Мысль о том, что отца больше нет, пробуждала в нем острую тоску по ушедшему и возрождала слабо осознаваемую ранее сыновнюю тягу. Сын не думал, что отец уйдет так рано, и между отцом и сыном будто оставалось пространство недосказанности, преодолеть которое уже было невозможно.



1990 годы.
Т.А.О. вне форума   Ответить с цитированием