Ирена Сендлер (15 февраля 1910г. — 12 мая 2008г.) — польская активистка движения сопротивлении, кавалер высшей государственной награды Польши, национальная героиня, заслужившая своей деятельностью во время второй мировой войны почетное звание Праведницы мира. Более двух с половиной тысяч евреев в буквальном смысле обязаны ей жизнью: именно столько маленьких обитателей Варшавского гетто спасла от лагерей смерти Ирена Сендлер.

Она родилась 15 февраля 1910 года на окраине Варшавы в семье врача поляка, в доме, который был открыт для любого больного или нуждающегося. Родители с раннего детства внушили дочери мысль о том, что люди делятся на плохих и хороших, независимо от расовой принадлежности, национальности или вероисповедания. И девочка оказалась хорошей ученицей, она была, как вспоминала её подруга, "самоотверженна по рождению, а не образованию".
Ирене было всего семь лет, когда ее отец умер от сыпного тифа в 1917, заразившись от пациентов, которых его коллеги избегали лечить. Ирена вспоминала напутственные слова отца, сказанные незадолго до смерти: "Если ты видишь, что кто-нибудь тонет, нужно броситься в воду спасать, даже если не умеешь плавать".
Некоторое время спустя к ним в дом наведались представители местной еврейской общины. Люди были очень благодарны отцу Ирены за бесплатную медицинскую помощь и решили как-то помочь его семье, оставшейся без кормильца. Они предложили платить за образование девочки, пока ей не исполнится восемнадцать. Мать, не понаслышке знавшая о нищете, царившей среди евреев, отказалась от великодушного предложения, но не преминула сообщить о нем дочери. Это произвело на девочку неизгладимое впечатление.
После окончания школы Ирена поступила в Варшавский Университет. В 1930-е годы на территории Польши в последних рядах лекционных аудиторий ВУЗов устанавливались особые скамьи для еврейских студентов (так называемое "скамеечное гетто"). В знак протеста Ирена и её единомышленники намеренно садились на скамьи "для евреев" или слушали лекции стоя. Когда националистические головорезы избили её еврейскую подругу, Ирена перечеркнула в своём студенческом билете печать, которая позволяла ей сидеть на "арийских" местах. За это её отстранили от учёбы на три года. Такой была Ирена Сендлер к моменту, когда в 1939 году немцы оккупировали Польшу и заключили всех евреев в Варшавское гетто.
Ирена устроилась на работу в муниципалитет столицы, где пошла даже на подделку документов, чтобы оказать людям из гетто хоть какую-то материальную поддержку. Два года она тайком носила его обитателям еду, лекарства и деньги. А в 1940-м, когда неевреям запретили появляться на территории гетто, Ирена с товарищами устроились в варшавское Управление здравоохранения – нацисты опасались возникновения эпидемий и разрешили санитарам контактировать с евреями.
В 1942 году она вступила в ряды польской подпольной Организации помощи евреям – «Зеготы», при содействии которой организовала крупномасштабную акцию по спасению еврейских детей. Подполье подпитывало ее деньгами, а Ирена знала людей в гетто – сочетание этих двух факторов послужило хорошей базой для успеха акции. Детей выводили через канализацию и подвалы домов, через здание городского суда, примыкавшее одной из сторон к гетто; тех, что постарше, вывозили на телеге в мешках с мусором, совсем маленьких – в сумках для инструментов и под сиденьями трамвая, маршрут которого пролегал по улицам гетто. Малыши в любое время могли заплакать, поэтому младенцам вводили седативные средства. Один из соратников Ирены, водитель медицинского фургона, всегда держал при себе собаку: при приближении немцев он наступал псу на лапу и тот заглушал своим лаем плач малышей, которых он вывозил под дном фургона. Эти крайне опасные операции были рассчитаны по секундам. Один спасённый мальчик рассказывал, как он, затаившись, ждал за углом дома, пока пройдёт немецкий патруль, потом досчитал до 30, стремглав выбежал на улицу к канализационному люку, который к этому моменту открыли снизу. Он туда спрыгнул и по канализационным трубам был выведен за пределы гетто. Ирена Сендлер рассчитала, что, чтобы спасти одного ребёнка, требовалось 12 человек вне гетто, работающих в условиях полной конспирации: водителей транспортных средств, священников, выдававших поддельные свидетельства о крещении, служащих достававших продовольственные карточки, но больше всего это были семьи или религиозные приходы, которые могли бы приютить беглецов. А наказанием за помощь евреям был немедленный расстрел.
Ирина Сендлер вспоминала потом, перед каким страшным выбором ей приходилось ставить еврейских матерей, которым она предлагала расстаться с их детьми. Они спрашивали, может ли она гарантировать, что дети будут спасены. Конечно, ни о каких гарантиях не могло быть и речи, не говоря уже о том, что каждый раз не было никакой уверенности, что вообще удастся выйти из гетто. Единственно, в чём была уверенность, так в том, что, если бы дети остались, они бы почти наверняка погибли. Ирена говорила: "Я была свидетельницей ужасных сцен, когда, например, отец соглашался расстаться с ребёнком, а мать нет. На следующий день часто оказывалось, что эту семью уже отправили в концлагерь.» Что ждало евреев в концлагере, известно всем - один, последний путь – в печь.
Спасенных детей Ирена пристраивала для начала в заслуживающие доверия польские семьи, а потом распределяла по приютам и монастырям. Всю информацию о детях – их старые еврейские и новые христианские имена, имена родителей, местопребывание – она тщательнейшим образом заносила в специальную картотеку, чтобы впоследствии помочь детям отыскать свои семьи. Эти записи были сделаны на кусочках папиросной бумаги. Ирена хранила картотеку в стеклянных банках, закопанных в саду подруги, справедливо полагая, что когда-нибудь эти бумаги могут стать для спасенных единственным источником информации об их прошлом.
Ночью 20 октября 1943 года в дом Сендлер нагрянули 11 гестаповцев. На ночном столике Ирены лежала пачка листков картотеки, только что заполненная Иреной и ее подругой. Ирена хотела выбросить пачку из окна, но увидела, что дом был окружен немцами. Подруга успела спрятать бумаги под одеждой. Фашисты, не сумев найти документы, сочли, что Ирена была маленьким винтиком, а не центральной фигурой сети спасения из гетто. Но её всё же арестовали и бросили в тюрьму Pawiak, где страшно пытали, а потом приговорили к расстрелу. Рассказывают также, что в тюрьме она работала в тюремной прачечной и вместе с другими такими же заключёнными портила бельё немецких солдат, которое она стирала. Когда немцы обнаружили это, они выстроили женщин и расстреляли каждую вторую.
Варшавское подполье смогло выйти на кого-то из высших гестаповских офицеров, и за умопомрачительную взятку женщину отпустили, официально объявив о ее смерти. Руководство «Зеготы» запретило Ирене появляться в гетто до самого конца войны, дав ей, как и всем ее подопечным, новое имя.
Она никогда не хотела, чтобы её называли героиней. Она говорила: " Я до сих пор чувствую себя виноватой, что я не сделала больше". Кроме того, она чувствовала, что она была плохой дочерью, рискуя жизнью своей пожилой матери, плохой женой и матерью. Ее дочери, чтобы иметь возможность видеться с ней, однажды пришлось даже просить, чтобы ей позволили посещать детский дом, где ее мать работала после войны.
В послевоенной Польше ей также угрожал смертный приговор за то, что ее работа во время войны финансировалась польским Правительством в изгнании в Лондоне, и она помогала солдатам Армии Краёвой. И Польское Правительство в Лондоне, и Армия Краёва считались тогда империалистическими марионетками. В 1948, когда она была на последнем месяце беременности, допросы в тайной полиции стоили ей жизни её второго ребенка, рожденного преждевременно. Она была "невыездной", и ее детям не разрешали поступать на дневное отделение Университета.
Много лет после войны Ирена Сендлер прожила в безвестности, и лишь в 1965 году израильский Национальный мемориал Катастрофы и Героизма «Яд ва-Шем», памятуя о заслугах женщины, удостоил ее высшей почести, которую может получить нееврей: внес в списки Праведников мира и пригласил посадить на Аллее Праведников новое дерево. Ирена смогла посетить Землю обетованную лишь восемнадцать лет спустя, когда в Польше рухнул социалистический режим, – до этого момента женщину не выпускали из страны. «Личное» дерево Ирены Сендлер появилось на Аллее Праведников в 1983 году, в 2003-м она стала кавалером высшей государственной награды Польши – ордена Белого орла, а в 2006-м польский президент и премьер-министр Израиля выдвинули кандидатуру Ирены на соискание Нобелевской премии мира. Но Ирена Сендлер не стала нобелевским лауреатом – комитет счел ее заслуги недостаточными.
Последние годы Ирена Сендлер провела в Варшавском частном санатории Елизаветы Фиковской, которую она спасла из гетто в июле 1942 года в возрасте шести месяцев: её вынесли в ящике с плотницкими инструментами.

Вера Игнатьевна Гедройц... Это имя мало что говорит современнику, а ведь когда-то оно было широко известно, о ее мужестве писали газеты, на фотографиях она была запечатлена рядом с императрицей и ее дочерьми. Вера Игнатьевна увлекалась литературой, писала стихи и прозу, была участницей "Цеха поэтов" Николая Гумилева. А научное значение работ первой в России женщины-хирурга не до конца оценено и по сей день.
Она родилась в 1870 году в селе Слободище Брянского уезда Орловской губернии - родовом поместье отца. Происходила из старинного литовского княжеского рода Гедройц, много давшего культуре России, Польши и Литвы. Вера училась сначала в Брянской прогимназии, где одним из ее преподавателей был прославившийся впоследствии писатель Василий Розанов, затем - в гимназии в Орле и на медицинский курсах Петра Лесгафта в Петербурге. В 1894 году она получила звание домашней учительницы.
За участие в революционных студенческих кружках ее выслали под надзор полиции в имение отца. Под чужим паспортом она бежала в Швейцарию, где в 1898 году с отличием закончила медицинский факультет университета в Лозанне со степенью доктора медицины и хирургии. В 1900 году княжна возвращается в Россию. В 1902 году она подтверждает свой диплом и степень доктора с успехом выдержав экзамен при Московском университете и получает место хирурга в больнице Мальцовских заводов портландцемента (пос. Людиново Калужской губернии).
Вера Игнатьевна принимает участие в работе губернских медицинских обществ, помещает работы в научных журналах. В 1905 году она была назначена главным хирургом больниц Мальцовских заводов. А ведь в то время лишь 3-4% российских врачей были женщинами.
С 1894 по 1907 год она состояла в браке с капитаном Николаем Афанасьевичем Белозеровым. Замужество Веры Игнатьевны, как и многие другие факты ее биографии, было загадочным и необычным. Со своим супругом она почти не виделась, и, по мере возможности, скрывала свой брак ото всех.
Разразилась русско-японская война, и княжна вызвалась ехать на фронт хирургом санитарного поезда Красного креста. Там она вписала свое имя в историю медицины.
Княжна Вера оперировала в специально оборудованном железнодорожном вагоне и в палатках, обложенных глиной для защиты от холода. Только за первые 6 дней работы санитарного поезда она сделала 56 сложных операций. Выдающийся хирург-практик, она успешно оперировала легендарного генерала Гурко и пленного японского наследного принца, который впоследствии прислал дары русским монархам и назвал ее "княжной милосердия с руками, дарящими жизнь".
Газеты писали о необычайной смелости операций, которые княжна делала буквально под огнем противника, но речь в этих репортажах шла не о научной смелости, а о человеческой доблести хирурга - действительно незаурядной. А ведь именно во время русско-японской войны она первой в истории медицины стала делать полостные операции, которые разработала самостоятельно, без посторонней подсказки - и не в тиши больничных операционных, а прямо на театре военных действий. В ту пору в Европе людей, раненных в живот попросту оставляли без всякой помощи.
Вера Игнатьевна представила результаты своей работы обществу военных докторов 27 июля 1905 года, сделав важные для современной военной науки выводы. Ее отчет, с иллюстрациями и графиками занимал 57 страниц. Только за первый месяц с начала операций, с 28 сентября по 28 октября 1904 года, были приняты 1255 пациентов. Среди них, 138 человек имели пулевые ранения в голову и 61 в брюшную полость.
Имя Гедройц становится все более известным, и в 1909 году Царица Александра Федоровна вызвала Веру Игнатьевну в Царское Село, где она получает место ординатора Царскосельского Дворцового госпиталя. С тех пор княжна Вера Игнатьевна стала близким человеком в семье последних Романовых и домашним врачом детей царской семьи.
Помимо медицины, Вера Игнатьевна писала стихи, рассказы и воспоминания и публиковала их под псевдонимом Сергей Гедройц, выбранным в память о рано умершем брате.
Оказавшись в Царском Селе, она знакомится с Н.С.Гумилевым, Р.В. Ивановым-Разумником, А.М.Ремизовым, возобновляет знакомство с В.Розановым, позднее знакомится с С.Есениным. Ее произведения помещают в журналы. В 1910 году Вера Гедройц издает свой первый сборник «Стихи и сказки» (СПб). В конце 1911-го или 1912 году она была принята в «Цех поэтов» и оказала ему неоценимую услугу, внеся половину необходимой суммы при основании журнала «Гиперборей», в котором также печатала стихи (№ 1, 6, 9-10). Она посещала собрания «Цеха поэтов» в Царском Селе, проходивших в доме Николая Гумилева и Анны Ахматовой и под его издательской маркой выпустила свою вторую книгу стихов «Вег» (СПб., 1913). Увы, на литературном поприще ее успехи оказались намного скромнее достижений в медицине. Рецензии на ее сочинения (а о ней писали и Н.Гумилев, и С.Городецкий, и Георгий Иванов) были отрицательные, хотя в них и проглядывает уважение к личности и характеру автора.
В 1912 году Вера Игнатьевна успешно защищает докторскую диссертацию при московском университете. В 1914 году она издает книгу "Беседы о хирургии для сестер и врачей", где обобщает свой опыт, полученный во время русско-японской войны. С началом Первой мировой войны В.И.Гедройц в должности главного врача Царскосельского Дворцового госпиталя работает над его переоборудованием , подготавливает этот и другие госпиталя к приему раненых, и приступает к многочисленным операциям раненых, которые доставлялись в Царское Село с фронта с помощью сети санитарных поездов.
"Эти дни точно в чаду. Работы всегда было много, а теперь, когда в короткий срок нужно открыть большое количество госпиталей, хотелось бы, чтобы день был вдвое. У меня ежедневно не менее пяти полостных операций в Дворцовом госпитале, где я состою исполняющей обязанности главного врача" - пишет Вера Игнатьевна в дневнике 1914 года.
Она обучает императрицу и ее дочерей работе медицинской сестры. Получив диплом сестер милосердия, Царица и Великие княжны ассистировали Вере Игнатьевне при операциях в качестве рядовых хирургических сестер и без всяких скидок на Августейшую кровь.
И жизнь, и характер и облик этой замечательной женщины были ярки и необычны. Вот что пишет о Вере Гедорйц в своих воспоминаниях ее подруга И.Авдиева: " Я сама знаю, что, любя Веру Игнатьевну Гедройц, научилась у нее любить все то, что поднимает жизнь над уровнем обывательщины, что красит будни в праздники. Вся ее жизнь была увлекательнейшим романом... Большая, немного грузная, она одевалась по-мужски. Носила пиджак и галстук, мужские шляпы, шубу с бобровым воротником. Стриглась коротко. Для ее роста руки и ноги у нее были малы, но удивительно красивы. Черты лица - суховатые и слишком тонкие для грузной фигуры - при улыбке молодели… о себе говорила в мужском роде: «Я пошел, я оперировал, я сказал».
Княжна Гедройц много курила, имела низкий голос и крутой нрав. Ее называли: "Жорж Санд Царского Села."
Судя по воспоминаниям сестры дворцового госпиталя Валентины Чеботаревой Вера Игнатьевна была человеком принципиальным, не боялась говорить правду самой императрице Александре Федоровне":
"Была интересная беседа в день открытия Думы: "Дума такая левая!" (сказала Императрица - КФ) Гедройц ей ответила: "Ваше величество, вы верите в мои верноподданнические чувства? А я левее думы!"
К Царской семье княжна Гедройц относилась с любовью и уважением. Узнав о приходе Февральской революции и отречении царя: "Вера Игнатьевна рыдала, как дитя беспомощное". Как могла, она старалась спасти царскосельский лазарет от разорения в период всеобщей неразберихи и ломки устоев. В это смутное время у Веры Игнатьевны объявилось немало недоброжелателей, припомнивших ей близкие отношения с августейшей семьей и другие "промахи".
После упразднения Дворцового Медицинского Ведомства Гедройц прекратили выплату жалованья из Дворцового госпиталя, мотивируя тем, что она работает в другом лечебном учреждении. Все это заставило В.И.Гедройц покинуть госпиталь и Царское Село.
В мае 1917 года она едет на фронт, где становится корпусным хирургом 6-й Сибирской стрелковой дивизии. После ранения была эвакуирована в Киев (январь 1918 г.), где после выздоровления работала в детской поликлинике, а с 1921 года - в факультетской хирургической клинике Киевского мединститута.
На середину 1920-х годов приходится пик творческой активности В.И.Гедройц. Она печатает статьи в хирургических журналах по вопросам хирургии, онкологии, эндокринологии, участвует в работе хирургических съездов. В 1929 г., не оставляя детской хирургии, написав прекрасный учебник, Гедройц избирается заведующей кафедрой факультетской хирургии.
Вера Игнатьевна продолжает работу практического хирурга: в области эндокринной хирургии, при врожденных пороках сердца, в случаях онкологических поражений. Теперь в городе она широко известна. Когда в клинику по поводу осложненного аппендицита поступила Надежда Хазина - жена поэта Осипа Мандельштама, ее спасла княжна Гедройц.
Продолжает она и свой литературный труд, пишет стихи, а, приблизительно, с 1926 года - мемуарную прозу на материале своих обширных дневников.
В 1929 году по «процессу СВУ», подготовленному коммунистической верхушкой и лично Сталиным, арестовывается и ряд украинских ученых медиков. Под чистку попадает и В.И. Гедройц, ее лишают работы без каких-либо объяснений.
Вера Игнатьевна купила дом в пригороде Киева, оставила хирургическую деятельность и решила заниматься только писательской. Задумала издание цикла повестей под общим названием «Жизнь». Издательство выпустило три из них: «Кафтанчик» (Л., 1930), «Лях» (Л., 1931), «Отрыв» (Л., б.г.). Княжна купила себе корову, "которая упорно не давала молока". Пенсию, как выяснилось, она не заслужила.
В 1931 году В.И.Гедройц тяжело заболела и умерла от рака брюшины в 1932 году. Похоронена в Киеве, на Корчеватском (бывшем Спасо-Преображенском) кладбище.
Незадолго до смерти Вера Игнатьевна вручила одному из друзей письмо своего учителя, профессора Цезаря Ру, в котором тот завещал ей, российскому хирургу, кафедру хирургии Женевского университета. В 1937 г. на основании этого письма ее друг был обвинен в шпионаже и репрессирован. Та же судьба, несомненно, ожидала и саму Веру Игнатьевну, если бы она вовремя не умерла своей смертью.
За достижения в области медицины, еще в дореволюционное время, Вера Игнатьевна Гедройц была награждена золотой медалью "За усердие" на Анненской ленте и серебряной - "За храбрость" на Георгиевской ленте, а также знаками отличия Красного Креста всех трех степеней.
Такова вкратце история жизни этой неординарной женщины, жизни - достойной описания в отдельной книге, жизни - посвященной служению людям и отчизне.

* В большинстве источников сказано, что В.И.Гедройц родилась в Киеве, в 1876 году. Владимиру Григорьевичу и Татьяне Хохловым - авторам статей о В.И.Гедройц удалось установить по архивным материалам, что В.И.Гедройц сама исправила год и место рождения в личном деле. Она была не только незаурядной, но и таинственной женщиной.

Эту девочку, которая не дожила и до 15 лет, всегда вспоминают в связи с блокадой Ленинграда. Она – символ тех страданий, которые перенесли все его жители. Её дневник, состоящий всего из девяти записей, передает весь ужас и чувство безнадежности, которые охватывали её душу, когда один за другим уходили все её близкие.

Двенадцатилетняя ленинградка Таня Савичева начала вести свой дневник чуть раньше Анны Франк, жертвы Холокоста. Они были почти ровесницами и писали об одном и том же - об ужасе фашизма. И погибли эти две девочки, не дождавшись Победы: Таня – в июле 1944, Анна – в марте 1945 года. «Дневник Анны Франк» был опубликован после войны и рассказал о своем авторе всему миру. «Дневник Тани Савичевой» не был издан, в нем всего 9 страшных записей о гибели ее большой семьи в блокадном Ленинграде. Эта маленькая записная книжка была предъявлена на Нюрнбергском процессе, в качестве документа, обвиняющего фашизм.
Сегодня «Дневник Тани Савичевой» выставлен в Музее истории Ленинграда (Санкт-Петербург), его копия - в витрине мемориала Пискаревского кладбища, где покоятся 570 тысяч жителей города, умерших во время 900-дневной фашистской блокады (1941-1943 гг.), и на Поклонной горе в Москве.
Детская рука, теряющая силы от голода, писала неровно, скупо. Хрупкая душа, пораженная невыносимыми страданиями, была уже не способна на живые эмоции. Таня просто фиксировала реальные факты своего бытия - трагические «визиты смерти» в родной дом. И когда читаешь это, цепенеешь:

…Она была дочерью пекаря и белошвейки, младшей в семье, всеми любимой. Большие серые глаза под русой челкой, кофточка-матроска, чистый, звонкий «ангельский» голос, обещавший певческое будущее.
Савичевы все были музыкально одарены. И мать, Мария Игнатьевна, даже создала небольшой семейный ансамбль: два брата, Лека и Миша, играли на гитаре, мандолине и банджо, Таня пела, остальные поддерживали хором.
Отец, Николай Родионович, рано умер, и мать крутилась юлой, чтобы поднять на ноги пятерых детей. У белошвейки ленинградского Дома моды было много заказов, она неплохо зарабатывала. Искусные вышивки украшали уютный дом Савичевых - нарядные занавески, салфетки, скатерти.
С детских лет вышивала и Таня - все цветы, цветы…
Лето 1941-го года Савичевы собирались провести в деревне под Гдовом, у Чудского озера, но уехать успел только Миша. Утро 22-го июня, принесшее войну, изменило планы. Сплоченная семья Савичевых решила остаться в Ленинграде, держаться вместе, помогать фронту. Мать-белошвейка шила обмундирование для бойцов. Лека, из-за плохого зрения, в армию не попал и работал строгальщиком на Адмиралтейском заводе, сестра Женя точила корпуса для мин, Нина была мобилизована на оборонные работы. Василий и Алексей Савичевы, два дяди Тани, несли службу в ПВО.
Таня тоже не сидела сложа руки. Вместе с другими ребятами она помогала взрослым тушить «зажигалки», рыть траншеи. Но кольцо блокады быстро сжималось - по плану Гитлера, Ленинград следовало «задушить голодом и сровнять с лицом земли». Однажды не вернулась с работы Нина. В этот день был сильный обстрел, дома беспокоились и ждали. Но когда прошли все сроки, мать отдала Тане, в память о сестре, ее маленькую записную книжку, в которой девочка и стала делать свои записи.
Сестра Женя умерла прямо на заводе. Работала по 2 смены, а потом еще сдавала кровь, и сил не хватило. Скоро отвезли на Пискаревское кладбище и бабушку – сердце не выдержало. В «Истории Адмиралтейского завода» есть такие строки: «Леонид Савичев работал очень старательно, хотя и был истощен. Однажды он не пришел на смену - в цех сообщили, что он умер…».
Таня все чаще открывала свою записную книжку – один за другим ушли из жизни ее дяди, а потом и мама. Однажды девочка подведет страшный итог: «Савичевы умерли все. Осталась одна Таня».
Таня так и не узнала, что не все Савичевы погибли, их род продолжается. Сестра Нина была спасена и вывезена в тыл. В 1945-м году она вернулась в родной город, в родной дом, и среди голых стен, осколков и штукатурки нашла записную книжку с Таниными записями. Оправился после тяжелого ранения на фронте и брат Миша.
Таню же, потерявшую сознание от голода, обнаружили служащие специальных санитарных команд, обходившие ленинградские дома. Жизнь едва теплилась в ней. Вместе со 140 другими истощенными голодом ленинградскими детьми девочку эвакуировали в Горьковскую (ныне – Нижегородская) область, в поселок Шатки. Жители несли детям, кто что мог, откармливали и согревали сиротские души. Многие из детей окрепли, встали на ноги. Но Таня так и не поднялась. Врачи в течение 2-х лет сражались за жизнь юной ленинградки, но гибельные процессы в ее организме оказались необратимыми. У Тани тряслись руки и ноги, ее мучили страшные головные боли. 1 июля 1944 года Таня Савичева скончалась. Ее похоронили на поселковом кладбище, где она и покоится под мраморным надгробием. Рядом - стела с барельефом девочки и страничками из ее дневника. Танины записи вырезаны и на сером камне памятника «Цветок жизни», под Санкт-Петербургом, на 3-ем километре блокадной «Дороги Жизни».
Таня Савичева родилась 25 января, в день поминовения святой мученицы Татианы. Оставшиеся в живых Савичевы, их дети и внуки, обязательно собираются за общим столом и поют «Балладу о Тане Савичевой» (композитор Е. Дога, слова В. Гина), которая впервые прозвучала на концерте народной артистки Эдиты Пьехи: «Таня, Таня… твое имя - как набат на всех наречьях…»
Нельзя сердцу прекращать помнить, иначе - пресечется род наш человеческий.

Балобанова родилась в дворянской семье, воспитывалась в нижегородском Мариинском институте благородных девиц (1857-62); часто гостила у родни во Франции, в Бретони. Во второй половине 1860-х гг. Балобанова обучалась в Сорбонне на отделении кельтских языков, но не закончила курса из-за начала франко-прусской войны; свои занятия она продолжила в Гейдельбергском университете, в различных европейских архивах и библиотеках. В 1875 г. Балобанова (как она рассказывала позже) «намеревалась уже вернуться на родину, но в это время получила письмо из России от брата, который давал ей средства на образование. Брат задавал ей вопрос - «что ты думаешь делать в России с твоими проклятыми кельтами? Не лучше ли тебе выучиться еще чему-нибудь, чтоб иметь средства к существованию». Ответом на слова брата было поступление на библиотечные курсы Геттингенского университета, которые Балобанова закончила по двум отделениям: теоретического и практического библиотековедения. Вскоре по возвращении в Россию Екатерина Балобанова поступила на историко-филологическое отделение только что открывшихся Высших Женских Курсов, занималась в семинаре А. Н. Веселовского и окончила курс в 1882 г. (I выпуск). Главным предметом ее занятий (еще с Сорбонны) был западноевропейский эпос, и в особенности - Оссиановские поэмы Дж. Макферсона; главным итогом - их издание в собственном переводе на русский язык, с исследованием и примечаниями. Кроме того, по результатам собственных исторических разысканий, а также сбора фольклорных материалов во время неоднократных путешествий по Германии, Франции, Испании, Шотландии, Скандинавии, Балобанова написала целый ряд историко-литературных и популярных статей и книг. В 1893 г. Кельто-ирландское общество удостоило Екатерину Балобанову Оссиановским золотым жетоном (медалью) «Honoris causa».
Поступив на службу в библиотеку ВЖК (в 1882 г., сразу по окончании курсов), Балобанова смогла применить на практике свои библиотечные познания. В первую очередь это касалось последовательного проведения принципа поформатной, а затем и поразмерной крепостной («Собольщиковской») расстановки книг; налаживания статистики и учета деятельности библиотеки; организации каталогов, в том числе систематического по самой актуальной на тот момент классификации Брюне; организации взаимно удобного порядка работы со слушательницами. Итогом библиографической работы Балобановой стал составленный ею (с помощью Нат. Ф. Петрушевской ) «Каталог библиотеки С.- Петербургских высших женских курсов» (в 3-х ч. СПб., 1908-09; на правах рукописи).
«Библиотека живет столетиями, а не десятилетиями», - говаривала Балобанова, и идеальное будущее соединялось с деятельным настоящим. Одна из помощниц (Т. Г. Мазюкевич) вспоминала: «К числу особенностей Екатерины Вячеславовны как библиотекаря надо отнести ее исключительное знание книги вообще и в частности - книг своей библиотеки. Своими обширными знаниями она широко делилась и всегда приходила на помощь курсисткам и нам, ее помощницам, когда мы не знали, чем заменить ту или иную книгу. Она часто говорила: «Ах, дети мои, что будет, когда меня не станет». На книгу она смотрела как на ценность особого рода, нуждающуюся в бережном обращении, удобном месте и защите от “лихого” читателя, курсистки, а иногда и профессора. Она знала, - пройдут годы, эту волну курсисток сменит другая, придут и уйдут профессора, сменятся комитетские дамы, а книга, - хранительница мысли, радостей и страданий человека, - должна передаться последующим поколениям».
Опыт работы в библиотеке ВЖК был подведен Балобановой в книге «Библиотечное дело» (СПб., 1901; 2-е изд. - 1903) - первом библиотековедческом пособии на русском языке. Балобанова жила одиноко, собственной семьи не имела. Ее семьей были Бестужевские курсы; она была членом Общества для доставления средств, активную работу вела в Обществе вспоможения окончившим ВЖК (была членом Совета). Многолетняя дружба связывала Екатерину Вячеславовну с ее однокурсницей О. М. Петерсон: с ней вместе она занималась исследованиями средневекового эпоса и романа, с ней совершала летние путешествия по Европе, по Германии и Скандинавии (большей частью пешком или, как бы сейчас сказали, «автостопом»); она помогала О. М. Петерсон организовать частную женскую гимназию, ставшую самой доступной из платных учебных заведений Петербурга, и вела в ней уроки, пока хватало сил.
Библиотека Курсов была для Балобановой делом всей жизни, она приняла ее, можно сказать, во младенчестве, свободно располагающейся в двух небольших шкафах, - и практически пережила ее, покинув стотысячную библиотеку уже после присоединения к университету. И наоборот: библиотека встретила Балобанову молодой, полной сил тридцатипятилетней женщиной - и отпустила без малого восьмидесятилетней старухой... После 1918 г. Е. В. Балобанова продолжила работу младшим библиотекарем в своей библиотеке, которая теперь называлась «Первым Филиальным отделением библиотеки Петроградского университета», под руководством своей бывшей помощницы и ученицы К. М. Милорадович. Покинула службу она только в 1924 г., одряхлевшей и практически ослепшей, когда не смогла уже больше работать. Пенсии по какой-то причине ей не дали. Умерла она 7 февраля 1927 г.
Главный ее труд: "Поэмы Оссиана. Исследование, перевод и примечания" (1891). Б. занималась собиранием легенд и преданий в Бретани, Пиренейских горах, по Рейну и в Тюрингии; результатом этого явились сочинения: "Легенды о старинных замках Бретани" (1896 - 1899), "Рейнские легенды" (1897 - 98), "Западноевропейский эпос и средневековый роман в пересказах и сокращенных переводах с подлинных текстов" (1896) и другие.

Любовь Григорьевна Шевцова родилась 8 сентября 1924 года в поселке Изварино Краснодонского района. В 1927 году семья Шевцовых переехала в город Краснодон.
Училась в школе №4 имени К. Е. Ворошилова. Люба с детства отличалась живым и веселым характером, всегда была первой на спортивных соревнованиях, в художественной самодеятельности и кружке юннатов. В школьном саду и во дворе Шевцовых росли цветы, посаженные Любашей. Люба мечтала стать артисткой, но началась война.
В феврале 1942 года в прифронтовом Краснодоне Люба Шевцова вступила в ряды ВЛКСМ, а в апреле по рекомендации Краснодонского райкома комсомола стала курсантом Ворошиловградской школы подготовки партизан и подпольщиков, получила здесь специальность радистки. Инструкторы, которые руководили ее подготовкой, отмечали, что она обладала боевыми качествами подпольщика. По окончании школы Шевцова дала клятву на верность Родине: «Я, красный партизан Шевцова Любовь Григорьевна, даю партизанскую клятву перед своими боевыми товарищами красными партизанами, нашей героической Красной Армией и всем советским народом, что буду... всеми средствами помогать Красной Армии уничтожать бешеных гитлеровских псов, не щадя своей крови и своей жизни...».
Закончив школу, летом 1942 года Шевцова была оставлена для связи в одной из подпольных групп, действовавших в оккупированном Ворошиловграде. В ее обязанности входило передавать в Центр разведданные, собранные подпольщиками.
В середине августа в результате провала явочной квартиры одного из членов подпольной группы возникла опасность ареста Шевцовой. После безуспешных попыток наладить связь с руководителем группы, Люба вынуждена была уехать в Краснодон. Здесь устанавливает связь с молодежным подпольем, становится активным участником организации «Молодая гвардия», а затем и членом ее штаба.
Любовь Шевцова распространяла листовки, вела разведку, добывала медикаменты. Вместе с Сергеем Тюлениным и Виктором Лукьянченко в декабре участвовала в поджоге биржи труда. Смелая операция молодогвардейцев спасла от угона в Германию около двух тысяч юношей и девушек Краснодонского района.
По заданию штаба Люба неоднократно ездила в Ворошиловград, Каменск и другие населенные пункты, осуществляя связь с партизанами.
8 января 1943 года Любу Шевцову арестовала краснодонская полиция. Фашисты давно разыскивали ее как советскую радистку, поэтому, стремясь узнать от нее шифры и явки, мучили отважную подпольщицу особенно долго и жестоко. Но они ничего не добились. 31 января Любу Шевцову вместе с Дмитрием Огурцовым, Семеном Остапенко и Виктором Субботиным под усиленным конвоем доставили в Ровеньковскую окружную жандармерию. После пыток и издевательств ее расстреляли в Гремучем лесу 9 февраля. На казнь Люба шла с гордо поднятой головой. Перед гибелью она передала на волю слова, которые звучат завещанием оставшимся в живых: «Передайте всем, что я люблю жизнь. Впереди у советской молодежи еще не одна весна и не одна золотая осень. Будет еще чистое, мирное голубое небо и светлая лунная ночь, будет еще очень хорошо на нашей дорогой и близкой, всеми нами любимой Советской Родине». Похоронена Любовь Шевцова в братской могиле жертв фашизма в центре города Ровеньки в сквере имени «Молодой гвардии».
Указом Президиума Верховного Совета СССР от 13 сентября 1943 года члену штаба подпольной комсомольской организации «Молодая гвардия» Любови Григорьевне Шевцовой посмертно присвоено звание Героя Советского Союза.